Александр Колпакиди – Че, любовь к тебе сильнее смерти! Писатели и поэты разных стран о Че Геваре (страница 116)
До самого лагеря у нас, онемевших, ошеломленных новостью, вопросов больше не было…
Мы не поверили своим глазам. Это он? Легендарный Рамон, чье звонкое прозвище розовым пламенем опалило все континенты мира?
Плешивый седой человек восседал на деревянном ящике, покуривая огромную сигару. Лицо и вся его фигура, и руки – лишенные загара, неестественно бледные, до локтя выглядывавшие из закатанных рукавов серо-зеленой униформы, напоминали чем-то толстобокую сигару, дымившуюся в его зубах. Такие же грузные и полные, словно припухшие. Особенно лицо – одутловатое, болезненно-бледное, будто бы со следами усталости от бессонной ночи (в ящике, на котором дымил команданте, лежали боеприпасы. Этот ящик, как и прочее неподъемное снаряжение, уже на следующий день мы перетаскивали в базовый – Медвежий – лагерь. Место для него Рамон выбрал в глубине джунглей, в десяти километрах от Каламины).
Мы, новички, чуть-чуть приотстали, уступая дорогу остальным, с радостными возгласами кинувшимся к сидящему человеку. Он поднялся навстречу, и с каждым из окруживших его по очереди братски обнялся, не вынимая сигары изо рта.
– Ах вы, бродяги, где же вы шлялись!? – в его голосе, чистом, сильном и зычном, сверкали искры искренней радости. – Что же, опоздавшие, отправить вас сразу в марш-бросок? Почти все уже здесь! Дождемся Блондина и Антонио. Ух-х, устрою им тяжелую жизнь. Узнают, как шляться по европейским кабакам на народные деньги.
Не все из окруживших своего командира восприняли прозвучавшую угрозу как шутку. Густаво Мачин Оед, с исполненным серьезности выражением на своем и без того солидном, «профессорском» лице, в форме доклада низшего чина старшему военачальнику начал оправдывать себя и товарищей, упирая на то, что их задержка связана никак не с парижскими борделями и казино Монте-Карло, а с датой отправки из Манилы. То же касается и Оло Пантохи – Антонио и Блондина – Хесуса Гайоля.
Он так и сказал: «Манилы» … Нам еще было невдомек, что таково кодовое название кубинской столицы Гаваны. Что ж, нам еще предстоит твердить это слово, как заклинание, в бреду малярии или простудной горячки, как безнадежную мольбу о помощи…
С удивлением мы, новички, наблюдали за их общением. Конечно, всё наше внимание было приковано к командиру. Ни львиной гривы, ни знаменитой бороды «барбудос»[48], с которыми мы неразрывно связывали по фотографиям образ героического команданте. И брови не густые и черные, а тонкие и седые, оголявшие выдающиеся вперед, нависавшие над глазами бугры лобной кости…Тогда еще многое в нем оставалось от Рамона Бенитеса, тихого гражданина сытой, преисполненной пацифизма Восточной Уругвайской республики. Героический партизан еще был спрятан где-то в глубине, за ширмами чужого, маскировочного облика, который медленно, но необратимо, слой за слоем, как старые перья во время линьки, спадал с него от месяца к месяцу пребывания в сельве.
И вот он сам подошел к нам. Коко представил нас по очереди. Фернандо каждому пожимал руку. Ладонь его – большая, с длинными, будто стальными пальцами – обхватывала твою кисть твердо, но не с тупой крестьянской грубостью мужлана, желающего выказать свою силу. Рукопожатие его было прохладным и… милосердным. И его взгляд, бескрайне зеленый, как сельва вокруг, иронично-оценивающий и вдруг, за какой-то миг делающийся таким пронзительным, что невольно отводишь глаза.
– Это Алехандро. Или Ветеринар, – представил меня Коко. – Может починить машину.
– Ветеринар? – переспросил Фернандо. – Ты лечишь не только машины? Ослов, лошадей?..
Зеленое пламя в его взоре оживилось, проступив сквозь очередную порцию выпущенного, вкусно пахнущего сельвой и кофе, сигарного дыма. Разговаривая с нами, он непрестанно дымил, словно отгораживался от новичков табачной завесой.
Уже после мне стало известно, как он любит животных. Может быть, поэтому он приметил меня среди остальных боливийцев?
– Мой отец умеет… Но я об этом совсем мало знаю, командир. Я работаю в поле.
– Кампесино? – удовлетворенно вздохнул Рамон. – «Соломенная шляпа»… Вот кто делает революцию, пока горожане делят портфели… Видишь этих людей, Ветеринар?..
Он величественным полукругом, очерченным рукой, показал на окруживших его кубинцев.
– Эти латиноамериканцы – лучшие из лучших! Они сделали Кубинскую революцию … А ведь все они – из крестьян.
Тут его торжественный тон оборвался, и он, совершенно добродушно рассмеявшись, ткнул пальцем в моего тезку, Мачина Оеда, и в еще одного, невысокого, с печальным лицом Пьеро. Он, как и другие, подошел уже во время разговора.
– Прости, Густаво… Я не хотел тебя обидеть. И тебя, Пачунга!
– Да и себя, Рамон. И себя… – это произнес в общем хохоте тот, кого он назвал Пачунгой.
Печаль не исчезала из уголков его глаз – распахнутых глаз страдальца, даже когда он смеялся. А смеялся он всегда от души.
Командир, не теряя гребня волны всеобщего смеха, поддерживая самим же заданный тон веселья, замотал головой:
– Позволь не согласиться с тобой, дорогой Пачунга. По документам достославный гражданин Уругвая Рамон Бенитес является специалистом по аграрным вопросам, и не где-нибудь, а в Организации американских государств. Просто дока в сельском хозяйстве! Так что вам со мной не тягаться. Рамон – самый что ни на есть кампесино!
Тут от веселья и смеха он разом вдруг перешел на спокойный, сдержанный тон.
– Хотя, конечно, ты прав, Пачо… Тысячу раз прав…
Он умолк, словно размышляя над сказанным, и в кругу, многочисленном, незаметно дополнившемся новыми слушателями, воцарилась тишина.
– Ведь мы не спрашивали о происхождении в Сьерра-Маэстре… – произнес он и оглядел всех нас, точно слова его адресовались каждому.
– …Или когда шли на штурм Санта-Клары. Так, Бени?
– Так точно, команданте, – среди напряженного молчания отозвался Аларкон.
– …Многие становились настоящими партизанами вне зависимости от записи в метрике. В конце концов, неважно, откуда ты вышел. Важно, к чему ты придешь. Верно, Пачо?
– Да, командир…
– Помните: человек – это лишь будущее человека. Каким оно станет? Мы собрались здесь, чтобы найти
Командир выдержал паузу и сам ее и нарушил, хлопнув меня по плечу.
– Запомнил, Ветеринар? Ничего, всё уже начинается.
Он прямо по-мальчишески потер руки от удовольствия. Глаза его горели зеленым огнем радости и нетерпения.
Атмосфера вновь оживилась.
– У меня для вас сообщение… – выдавил я из себя в общем возобновившемся шуме. – От Тани… Это очень важно.
Ни тени эмоции не промелькнуло на его лице. Только взгляд стал нестерпимо пристальным.
– Говори…
– Она просила передать, что должна срочно приехать. Срочная информация. Касается всей операции… «Материнского Фронта»…
Когда я произнес последнее словосочетание, взор его полыхнул, как костер, в который плеснули жидкого топлива.
– Что-то подробнее знаешь?..
– Нет, что-то по поводу боливийской компартии. По поводу «троицы»… А больше не знаю…
– Хорошо, Алехандро, – произнес он. Голос его долетел откуда-то из недосягаемого далека, из самой глубины его дум. – Будь достойным своего имени…
Погруженный в свои мысли, он отделился от всех и медленно, с потухшей сигарой во рту, направился в сторону сельвы. Чуть поодаль от его одинокой фигуры неотступно следовали Тума и Помбо, верные телохранители Рамона еще со времен Сьерра-Маэстры. Смешливый и неунывающий, юркий, как каучуковый шарик, Карлос Коэльо. И Гарри Вильегас – полная противоположность своего боевого товарища, невозмутимый, словно из стали выкованный молчун. Прозвища свои оба носили, как шаманские амулеты: они получили их, воюя в Конго, в самом сердце Африки, бок о бок со своим команданте…
А я остался стоять как вкопанный посреди затерянной в джунглях Ньянкауасу фермы, единственная более-менее крепкая постройка которой была крыта оцинкованной жестью. Сам Че только что говорил со мной. Моя ладонь еще хранила прохладу его рукопожатия, а плечо гудело от дружеского хлопка командира.
И еще эти странные слова, произнесенные им в конце. Они не давали мне покоя. Не решаясь спросить самого команданте, я отозвал в сторону Мачина Оеда, носившего прозвище Алехандро. Уж он-то, наверняка, должен знать, что почем…
– Чего тебе, тезка?
– Рамон… Он сказал мне: «Будь достойным своего имени». Что он имел в виду?
Густые, тронутые взаправдашней сединой брови Мачина сосредоточенно сошлись на переносице, отражая усиленную работу мысли.
– Не знаю… Трудно угадать ход мыслей Фернандо, – задумчиво произнес он. – Они струятся, как лесной ручей, неуловимый и прозрачный.
На миг он смолк, потом продолжил:
– Но еще труднее обнаружить исток этого родника. Слишком глубоко он запрятан… Не знаю, что тебе сказать, Алехандро. Я это прозвище взял вслед за Фиделем. Во время высадки с «Гранмы» и первых дней на острове, казавшихся нашими последними днями на родной Кубе… У Фиделя тогда было боевое прозвище Алехандро. Ты не знал об этом?
Теперь я об этом знал…
Мне не забыть один разговор… Это случилось уже после так называемого тренировочного похода. Таким он был задуман. А оказался зверским… Так мы его прозвали. Он унес жизни Бенхамина и Карлоса…. Мы уже завершали рытье последней пещеры. Командир прозвал ее Обезьяньей. В кронах чащи, скрывающих пещеру, жила стая небольших обезьянок. Постепенно они пообвыклись с нашим соседством, стали почти ручными. В особенности привечали Туму.