Александр Клюквин – GENERATION «X» (страница 1)

GENERATION «X»

Александр Клюквин

© Александр Клюквин, 2025

ISBN 978-5-0053-2583-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все права защищены. Книга или любая её часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от автора. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или её части без согласия автора является незаконным и влечёт административную, уголовную и гражданскую ответственность.

О СЕБЕ

Автор

ПЕШКА СУДЬБЫ

Начну с того, что родился я мёртвый. Я был почти задушен пуповиной матери и не подавал признаков жизни. Повсюду уютное ничто. Я был здесь всегда. Но однажды кому-то стало угодно, чтобы я родился в этом мире. А кому-то другому, наоборот, неугодно. Может я и сам не очень-то хотел тут появляться. Да, скорей всего именно так… Потому я и родился живой лишь на 95%. Моё маленькое синюшное тельце неподвижно лежало на кушетке местного родильного дома. И только-только зачатки подсознания начали подсказывать мне, что что-то не совсем так, как это происходит в подобных случаях, как опытный гинеколог взял меня за ноги и, перевернув вниз головой, несколько раз шлёпнул меня ладонью по пятой точке, отчего я и ожил. Лучше бы он этого не делал… или я.

Знаете, это можно сравнить с ситуацией, когда человека запихивают против его воли в совершенно неподходящий ему поезд. Двери закрываются и поезд идёт до конечной станции без остановок. И приходится ехать в жутко неуютной обстановке с абсолютно незнакомыми людьми, которые к тому же пытаются навязать свои правила.

Итак, 24 ноября 1979 года (в свидетельстве о рождении ошибочно напишут 24 октября), за окнами роддома – сильнейший ливень. Наверно это я плакал где-то там, где умер, родившись здесь. Это произошло днём, приблизительно В 12—00, если верить родственникам. Хотя я не понимаю, что можно считать датой и временем рождения – непосредственно момент появления физического тела, момент зачатия или даже присутствие в мыслях родителей… ведь во всех этих случаях я уже присутствую здесь во плоти или в мыслях.

Первое, что я сделал появившись в этом странном месте – заорал, что было сил, хотя остальные присутствующие были радостны и поздравляли друг друга, а особенно какую-то женщину, которая сразу показалась мне наиболее доброй и родной. Но мне было слишком холодно и слишком ярко, чтобы разделять их радость.

Мне было неведомо, сколько времени я надрывался, умоляя окружающих меня взрослых людей помочь, прежде чем они сделали это.

Меня помыли и запеленали в белые, холодные и грубые тряпки. Но всё же это было лучше, чем ничего. Мне стало немного теплей. Проблему яркого света подсознание решило само – я просто закрыл глаза. Однако мне по прежнему совсем не хотелось здесь быть. Всё было неестественным и чужим. Когда меня отдали понравившейся мне женщине и оставили нас одних в палате, стало поспокойней – я впервые ощутил некое подобие умиротворения. Когда же меня забирали у неё с тем, чтобы помыть и поменять укутывавшие меня тряпки, я снова начинал орать. Мне казалось, что это навсегда. Я познал страх.

Воля ещё не поселилась во мне и было просто невыносимо отдаляться от единственного родного пока человека в этом мире – я чувствовал эту родственность всем своим существом. Но, к моей большой радости, меня всегда возвращали в её объятия.

Только я стал привыкать к этому странному месту, как меня отнесли в другое, которое называлось Домом. И снова незнакомые люди, чьё присутствие вернуло мне прежний дискомфорт. И хотя эти новые незнакомые люди улыбались, с чем-то поздравляли друг друга, мне всё это не внушало доверия. Впрочем весь этот мир был весьма подозрителен.

Может спасший меня (спасший ли?) гинеколог знал, что делает и нужно просто потерпеть, чтобы познать какие-то другие, более приятные чувства… что ж, придётся ждать, хоть это было почти невыносимо. Особенно невыносимо на фоне общего веселья. Было совсем непонятно, как можно радоваться чему-то в этом мире, если появляешься в нём независимо от своего желания и на заре бренного пути имеешь только стопроцентную зависимость от всё тех же взрослых незнакомых людей.

Первые недели вокруг меня суетились практически все, кто находился в Доме. Одни издавали смешные звуки, пытаясь меня развеселить, другие что-то радостно говорили, кто-то трогал мою голову своей грубой холодной рукой. Где-то внутри я догадывался, что играю какую-то большую роль в жизни всех этих людей, и мне начинало это нравиться. Я познал гордость.

Однако постепенно количество восторженных людей уменьшалось и со временем я стал наблюдать возле себя только двух-трёх человек. Они при любых обстоятельствах находили время, чтобы побыть рядом со мной, покормить, помыть и что-нибудь рассказать на своём сложном языке. Я иногда отвечал им на своём, более доступном и эмоциональном. Но они не понимали меня так же, как я не понимал их. Всё таки вопреки вербальному барьеру они каким-то образом почти всегда угадывали мои желания. Наверное они и правда были умней меня, раз приносили пищу, когда я был голоден и меняли простыни и пелёнки, когда они пачкались. Иногда я начинал кричать ночью от скуки или по другим, более обоснованным причинам. И всегда кто-то из людей подходил ко мне и пытался успокоить. Я познал заботу.

Скоро мне стало интересно созерцать окружающее пространство – я часами разглядывал светящиеся стеклянные штуки, свисающие с потолка, пытался постичь закономерность цветного узора бумаги, наклеенной на стены. Ну и взрослые тоже подталкивали мой разум к освоению новой для меня данности. К примеру они, как я догадался, пытались представиться, часами внушая мне свои имена по слогам: Ма-ма, Ба-ба, Де-да и т. д. Иногда меня вытаскивали из кроватки и, взяв за руки, пытались научить меня ходить, как это делали они сами. Совершенно не хотелось принимать чужие правила, но меня забавляло их поведение и я пытался повторять из вежливости – всё таки они были единственные близкие и заботящиеся обо мне человеки, к тому же добрые. Я познал взаимность.

Спустя некоторое время меня отнесли в нелепое по сути и враждебное по ощущениям место, которое называлось детским садом. Там было много похожих на меня маленьких человечков, которые так же, как и я чувствовали себя здесь одиноко без родных взрослых. Взрослые, в общем-то, были, но чужие и не такие добрые, как Дома. Они постоянно громко говорили и почти всегда что-то запрещали. Поначалу мне не понравилось в детском саду, но скоро я сдружился с некоторыми товарищами по несчастью и мы стали весело проводить время, не обращая внимания на чужих взрослых, которых называли смешным словом «няня». Иногда мы даже забывали о родных взрослых, когда очень увлекались какой-то игрой или разговором. Я познал самостоятельность.

Я уже успел привязаться к некоторым себе подобным, как меня снова отвели в незнакомое место, где находились люди как одного со мной года выпуска, так и более старшие, но ещё не взрослые. Мы были вынуждены в течении нескольких часов сидеть за неудобными столами и запоминать какие-то непонятные слова и рисовать скучные по отдельности буквы на выданных нам листах бумаги.

Как мне объясняли родные взрослые Дома, в школе обучают всему тому, что потом пригодится в дальнейшей жизни. Я немного стал понимать устройство этого мира. Во всяком случае мне так казалось. В школу я попал в шесть лет, что искренне меня разочаровывало – обычно первоклассниками становились в семь лет, и у меня отобрали целый год свободной жизни. Однако благодаря тому, что Дома меня уже пытались научить писать и читать буквы я быстро справлялся с заданиями и рисовал на обратной стороне листа. Я познал свободу.

Но с каждым годом задания становились всё трудней, количество уроков увеличивалось, поглощая почти всё свободное время. Кроме того задания теперь заставляли брать Домой и там ими заниматься, что совсем уже не вписывалось ни в какие рамки моего личного мировосприятия. Терпел я эти издевательства над личностью до пятого класса, прилежно учась на 4 и 5. Потом просто перестал ходить в школу.

Мне нравилось читать и писать – это удобряло фантазию и внутренний мир, который рос очень быстро. Не нравилось делить и умножать – это в какой-то степени учит так же разделять и умножать весь остальной быт вокруг, делит его на категории, а в моём понимании мир уже тогда был общим для всех. Ещё мне нравились уроки труда. Было интересно что-то создавать своими руками и фантазией, и радоваться этому. Но уроков чтения, письма и труда было слишком мало для того, чтобы терпеть все остальные предметы. Поэтому я справедливо рассудил, что читать, писать и работать можно и вне школы, в то же время отказавшись от деления-умножения, и просто перестал ходить в школу. Это был смелый, но наверное не самый мудрый поступок ибо я выпал из социума моей возрастной категории, хотя не жалею об этом до сих пор. Я познал протест.

Я стал пропадать в библиотеке и на природе, в первом случае черпая знания, во втором претворяя их в жизнь в меру тогдашнего своего умения – читая книги о рыцарях и пиратах, я мастерил луки, мечи и прочие атрибуты миров, придуманных или описанных в книгах моих излюбленных авторов. Не знаю, что мне это дало в практическом плане, но мне было интересно заниматься именно этим. Мир уже не казался однозначно чуждым, так как я научился находить в нём и прекрасные вещи. Ко всему прочему я стал не так зависим от родных взрослых – к тому времени я уже научился аккуратно одеваться, открывать и закрывать дверь в Дом и даже готовить пищу. Я познал независимость.