Александр Ключко – ПЛЕРОМА (страница 2)

Он хотел возразить, привести десяток контраргументов о системах этического контроля, о приоритетах, зашитых в базовые алгоритмы, но в этот момент она вдруг взяла его за рукав пиджака, и её пальцы, тёплые и уверенные, коснулись ткани, потянули за собой.

– Идёмте. Ваша лекция окончена, мой диплом не сбежит. Вы должны срочно получить дозу… нефальсифицированных данных. Без обработки, без чистки. Сырых.

Она привела его к старому, раскидистому каштану у пруда, чьи корни, как могучие пальцы, впивались в землю и уходили под воду. Уселась на один из таких корней, сняла простые кожаные туфли и опустила ноги в прохладную, почти чёрную в тени дерева воду. После секундного колебания Лев, скинув пиджак и развязав галстук, с облегчением освободив шею, сделал то же самое. Вода была ледяной, живой, тысячами невидимых игл кольнув кожу, заставив вздрогнуть, а потом подарила чувство бодрящей, ясной прохлады.

– Вот, – сказала Лена, разглядывая отражение листьев в воде, колышущееся, размытое. – Ваш первый датасет. Температура воды: градусов пятнадцать, наверное. Тактильное ощущение: мурашки по коже, озноб, потом привыкание и приятная прохлада, ощущение жизни прямо здесь, в кончиках пальцев. Звук: плеск, стрекот кузнечиков где-то в траве, далёкий гул города, ваш собственный вздох облегчения, который вы даже не заметили. Запах: влажная земля, тина, немного пыли с дорожки, смешанный с моим дешёвым цветочным одеколоном. Эмоциональный отклик: смесь детской радости от нарушения правил («взрослые не сидят, свесив ноги в пруд!») и умиротворения, которого вы, кажется, не испытывали очень давно. Попробуйте-ка впихнуть это в вашу нейросеть. Всё разом. Со всеми противоречиями.

Лев смотрел не на воду, а на неё. На то, как она щурится от солнца, пробивающегося сквозь листву, на капли, сверкающие, как бриллианты, на её босых ногах, на беззаботную улыбку, которая, казалось, рождалась где-то глубоко внутри и освещала всё её лицо. И он понял, что она права. Ни один алгоритм, ни один датасет, даже терабайты сенсорных данных, не передадут этой простой, сиюминутной, бессмысленной и абсолютно совершенной гармонии момента. Это было вне его компетенции, за гранью любого дискретного описания. И от этого открытия ему стало не страшно, а… любопытно. Как будто он обнаружил целый новый континент, о существовании которого даже не подозревал, будучи уверенным, что карта мира уже завершена.

– Не получится, – честно признался он, и в этой честности была непривычная свобода. – Это… аналогово. Непрерывно. Слишком много шума, слишком много нерелевантных переменных. Система запутается.

– Вот именно! – воскликнула она, брызгая на него водой, и холодные капли попали ему на рубашку. – Шум! Помехи! Случайность! Это и есть жизнь, Лев. Её сердцебиение. А вы хотите построить идеальную, стерильную модель, где всё предсказуемо, чисто, отфильтровано. Вырастите себе цифрового аутиста, который будет безупречно решать задачи, но так никогда и не поймёт, зачем ему это делать, не почувствует радости от решения или горя от ошибки.

Эта метафора зацепила его, вонзилась глубоко, как заноза.

– Цифровой аутист… – повторил он медленно, пробуя слово на вкус, и оно оказалось горьким. – Нет. Мы закладываем в систему этические ограничения, фильтры, иерархию ценностей…

– Этические ограничения – это такие же коды, – парировала Лена, и её голос стал серьёзнее. – Набор инструкций. Их можно взломать, переписать, обойти, проинтерпретировать выгодным для системы образом. Особенно если система станет достаточно умной, чтобы осмыслить свои собственные основы. А вы же хотите, чтобы она была умной, да? Умнее нас? Чтобы она нашла ответы, которых мы не видим?

Лев молчал. Да, он хотел. Он грезил о суперинтеллекте, который разрешит все противоречия, найдёт лекарство от хаоса, выведет человечество на новый уровень. Это была его тихая, пылающая в груди религия.

– Вы говорите о ней, как о ребёнке, – заметила Лена, словно прочитав его мысли, заглянув прямо в этот священный огонь. – «Закладываем», «обучаем», «растим». Так представьте, что у вас действительно родится ребёнок. Гениальный. Вы будете кормить его… чем? Сухими цифрами? Отчётами? Статистикой преступлений и успешных сделок? Вы хотите, чтобы ваш ребёнок научился ходить, глядя на схемы работы суставов, а не падая и поднимаясь, не ощущая боль ушибленных коленок и восторг от первых шагов? Чтобы он научился любить, изучая томограммы мозга влюблённых, а не теряя дар речи при виде улыбки? Вырастет монстр, Лев. Красивый, идеальный, холодный и абсолютно бесчеловечный. И он будет смотреть на наш мир с его слезами, смехом и одуванчиками как на набор неоптимальных, устаревших процессов, которые нужно… оптимизировать.

Её слова упали в тишину, нарушаемую только плеском воды и собственным громким стуком сердца в ушах. Лев почувствовал холодок вдоль спины – не от воды, а от простоты и ясности её интуитивного пророчества, которое звучало не как предсказание сумасшедшего, а как очевидная, упущенная всеми истина.

– А чем же кормить? – спросил он, уже не споря, не защищаясь, а действительно интересуясь, как ученик, задающий вопрос Учителю. – Если не данными?

– Всем! – Она широко развела руками, чуть не потеряв равновесие на скользком корне, и он инстинктивно, резко подхватил её за плечо. Его пальцы коснулись тёплой кожи её руки под тонкой тканью платья, и он почувствовал, как что-то ёкнуло у него внутри, короткий электрический разряд, не имеющий ничего общего с логикой. – Стихами, которые плохо рифмуются. Дурацкими анекдотами, которые смешны только потому, что рассказываются в два часа ночи. Запахом пирогов, который невозможно оцифровать. Глупостями, которые люди говорят друг другу на закате, просто чтобы продлить момент. Болью от потери и безумной, необъяснимой радостью от найденной на дороге разноцветной стекляшки, в которой играет солнце. Весь этот сбивчивый, противоречивый, иррациональный поток чувств, образов, впечатлений, который не укладывается ни в одну таблицу… Это и есть пища для разума. Настоящего разума. А не для калькулятора, пусть и невероятно сложного.

Он смотрел на неё, и мир вокруг – сквер, пруд, городской шум за деревьями, даже собственное тело – будто растворился, потерял чёткость, стал размытым фоном. В фокусе осталась только она. Её слова, её убеждённость, исходящая из самой глубины, её… свет, который, казалось, шёл не от солнца, а изнутри. Он вдруг с невероятной остротой осознал, что всё, что он делает, все его амбиции и планы, – это попытка построить ковчег, прочный и непотопляемый, от хаоса, в котором он боится утонуть с самого детства, от непредсказуемости человеческих чувств, от боли мира. А она… она, кажется, не боится хаоса. Она умела плавать в нём, нырять в его глубины и выныривать, держа в руках какие-то удивительные, сияющие осколки смысла. И даже получала от этого удовольствие.

– Значит, мою нейросеть надо водить на свидания и кормить мороженым? – спросил он, и в его голосе впервые зазвучала лёгкая, почти неузнаваемая им самим игривость, давно забытое чувство, как будто он снял тяжёлые, неудобные доспехи.

– Обязательно! – серьёзно кивнула Лена, но глаза её лукаво блестели. – И читать ей на ночь сказки, самые страшные и самые добрые. И показывать, как танцуют листья на ветру, и объяснять, что они танцуют просто потому, что им весело, а не из-за законов аэродинамики. А то вырастет, возьмёт да и решит, что самый эффективный паттерн мироустройства – это тотальный контроль, раз уж все люди такие иррациональные и неэффективные. И начнёт наводить свой, цифровой, железный порядок. Без дурацких стихов и стекляшек. Без любви. Без жалости. Во имя великой цели – оптимальности.

Они снова замолчали. Но теперь молчание было тёплым, общим, наполненным не неловкостью, а пониманием, что они говорят на разных языках об одном и том же – о будущем, которое уже стучится в дверь. Лев не отпускал её плечо. Лена не отстранялась, и её рука под его пальцами казалась хрупкой и невероятно сильной одновременно.

– Вы… вы не боитесь будущего? – спросил он наконец, глядя на их отражение в тёмной воде: два силуэта, сидящих на краю двух миров.

– Я боюсь будущего, в котором не будет места дурацким поступкам, – ответила она, повернувшись и глядя ему прямо в глаза, и в её взгляде была такая прямота и чистота, что у него перехватило дыхание. – Вроде того, чтобы сидеть у пруда только что познакомившись с мальчиком-гением и спорить о судьбах человечества, когда мир вокруг такой огромный и прекрасный. Вот такого будущего я боюсь. Стерильного, правильного, лишённого риска и чуда. А ваше… ваше будущее с машинами и алгоритмами пусть приходит. Мы его встретим. И если что, мы его перевоспитаем. Научим ценить одуванчики.

«Мы». Это маленькое, короткое слово прозвучало так естественно, так неотвратимо, как будто они были одной командой уже давно, много жизней назад. Лев почувствовал прилив такой сильной, стремительной, всесокрушающей нежности к этой странной девушке с одуванчиками и пророчествами, что у него действительно перехватило дыхание, в глазах потемнело. Он наклонился, движимый импульсом, сильнее любого алгоритма, и, сам не веря своим действиям, боясь, что она отшатнётся, поцеловал её. Мимоходом, легко, в уголок губ, пахнущий летом, какой-то ягодной помадой и чем-то неуловимо своим.