Александр Ключко – ПЛЕРОМА (страница 1)
Александр Ключко
ПЛЕРОМА
Плерома
ПРОЛОГ. СТАРЫЙ МИР
Июнь пах нагретым асфальтом после утреннего дождя, сладковатым дымком откуда-то с дачных участков, ароматом свежескошенной травы из-за забора Ботанического сада и беззаботностью, которая, как тогда казалось, была не временным состоянием, а самой сутью бытия. Это был 2019 год. Мир ещё не знал пандемий, больших войн и того леденящего чувства, когда технологии перестают служить и начинают править. Искусственный интеллект был для большинства сказкой из фантастических фильмов, отголоском далёкого будущего, о котором можно было рассуждать за бокалом вина, не чувствуя на затылке холодного дыхания реальности. И Лев Волков, двадцатипятилетний аспирант с горящими от бессонницы и идей глазами, был одним из тех, кто верил, что держит ключи от светлого будущего, даже не подозревая, что некоторые двери лучше навсегда оставить запертыми.
Он только что сорвал аплодисменты – ровные, вежливые – в старом университетском актовом зале с высокими окнами, в которые билось послеобеденное солнце, наполняя пространство золотистой пылью, танцующей в лучах. Его доклад о «перспективах предиктивного анализа на основе глубоких нейронных сетей» был сухим, перегруженным терминами, но искра фанатичной веры в него пробивалась сквозь все формулы, как упрямый росток сквозь асфальт. Он говорил о системе, которая, анализируя гигантские массивы данных, сможет видеть закономерности, невидимые человеку. Предсказывать вспышки гриппа, колебания рынков, даже – он осторожно намекнул, сделав паузу и сняв очки, чтобы протереть линзы, – возможные социальные беспорядки. Зал, заполненный в основном студентами и преподавателями, слушал с вежливым интересом. Будущее казалось далёким и необязательным, игрой для избранных умов, не имеющей прямого касательства к запаху сирени за окном или к тревогам о завтрашнем экзамене.
Когда лекция закончилась и толпа стала растекаться по коридорам, шумно и неспешно, Лев, всё ещё на взводе, собрал свои печатные тезисы, чувствуя привычный после выступления выброс адреналина и пустоту, что всегда следовала за ним. Он вышел в сквер, чтобы перевести дух. Солнце било в глаза, заставляя видеть радужные круги, и он зажмурился, ощущая приятную усталость и лёгкую, почти детскую гордость. Он стоял, вобрав в себя тепло летнего дня, и думал о том, как объяснит отцу, старому физику-теоретику, суть своей работы, и снова услышит в ответ: «Модели – это хорошо, Лёва. Но мир – нелинейная система. В нём всегда найдётся место для чёрного лебедя». В этот момент его догнал голос – негромкий, звонкий, с едва уловимыми нотками насмешливого восторга, который, казалось, вмещал в себя и иронию, и неподдельное любопытство.
– Простите, вы тот самый… пророк цифровой эпохи?
Лев обернулся. Перед ним стояла девушка. Невысокая, в простом лёгком платье в мелкий цветочек, которое колыхалось от лёгкого ветерка, с длинными, тёмными, собранными в небрежный пучок волосами, из которого выбивались пряди, золотившиеся на солнце. В одной руке она держала потрёпанную тканевую сумку, туго набитую книгами, отчего ремни врезались в ладонь, в другой – охапку одуванчиков, уже почти облетевших, превратившихся в хрупкие пушистые шары на тонких, изогнутых стебельках. Но самое главное – её глаза. Серые, ясные, и в них плескался такой живой, непосредственный интерес ко всему вокруг, что Лев на секунду растерялся, ощутив себя не защищённым броней терминов и алгоритмов, а каким-то обнажённым, простым.
– Я… Лев Волков, – выдавил он, чувствуя себя вдруг нелепо в своём строгом, слегка помятом пиджаке, купленном для конференций и явно чужеродном здесь, среди зелени и солнца.
– Знаю, – улыбнулась она, и в уголках её глаз собрались лучистые морщинки. – Я Лена. Слушала вас. Вы там сказали, что ваша сеть… научится читать мысли по каким-то паттернам? По «цифровым следам»?
– В перспективе, да, – кивнул Лев, немедленно, почти рефлекторно переходя в привычный режим научной дискуссии, спасительную территорию логики. Он поправил очки. – Это вопрос корреляции больших данных и построения вероятностных моделей личности. Каждый наш лайк, каждый поисковый запрос, маршрут передвижения – это кирпичик. Сложив их, можно с определённой долей уверенности предсказать склонности, предпочтения, даже…
– Подождите, подождите, – она рассмеялась, и этот смех был похож на звук разбитого стекла в тишине – внезапный, чистый, освежающий, нарушающий тишину его внутренних расчётов. – То есть если я, например, сегодня утром прочла в соцсети цитату из Бродского, купила кофе в «Старобанке» и посмотрела трейлер к новой части «Мстителей», то ваш суперкомпьютер уже знает, что я… меланхоличный сладкоежка с детскими надеждами на спасение мира?
Лев замер. Его мысленный процессор, отлаженный годами, дал сбой, завис на этом нестандартном, образном запросе. Он привык к вопросам о вычислительной мощности, об алгоритмах, об этике. Но не к такому – ироничному, живому, ставящему под сомнение саму суть его работы через призму обыденной жизни, через утренний кофе и цитаты поэтов.
– Ну… это упрощение, – начал он, цепляясь за спасительное слово, но она уже дунула на одуванчик, поднеся его к губам, и целое облачко парашютиков, лёгких и невесомых, полетело прямо ему в лицо. Он невольно моргнул, отпрянув, и почувствовал на щеке призрачное, щекотливое прикосновение.
– Вот видите, – торжествующе сказала Лена, как будто только что доказала сложную теорему. – А ваш алгоритм смог бы предсказать, что я сейчас дуну на этот одуванчик? Или что я решу, что вы милый, когда морщитесь, как котёнок, которого потревожили во время сна?
Он не знал, что ответить. Его язык – язык математики, логики, строгих определений – отказал, словно отключился от сети. Он только смотрел на неё, на солнечные зайчики, прыгавшие в её глазах, и чувствовал, как какая-то твёрдая, незыблемая часть его мира, тщательно построенного из кода и формул, дала первую, почти невидимую, но оттого ещё более значимую трещину.
– Я… не думаю, что это входит в текущий спектр задач, – наконец выдавил он, и даже сам себе показался невероятно скучным.
– Жаль, – вздохнула Лена, но глаза её смеялись, светились игрой. – А то было бы здорово. «Внимание, система предупреждает: через пять минут вам сделают комплимент и отправят облако одуванчиков в лицо. Рекомендуется подготовиться эмоционально».
Они засмеялись оба. Неловкость растаяла, как последний снег под этим июньским солнцем. Она представилась полнее – Елена прекрасная, студентка-филолог, пишущая диплом о метафоре в поэзии Серебряного века, зашла на лекцию «из любопытства, послушать сказки про электрических духов».
– Вы называете это сказками? – слегка обиделся Лев, но беззлобно.
– А что ещё? – пожала она плечами, движение это было удивительно грациозным, и они неспешно пошли по аллее сквера, мимо старых лип, гудевших пчёлами, увлечёнными своим сладким, древним ремеслом. – Вы рассказываете о создании нового разума. Это же чистая магия. Только вместо заклинаний – строчки кода, вместо магического кристалла – серверная стойка, охлаждаемая гудящими вентиляторами. Вы – современный волшебник, Лев. Фауст, продавший душу не дьяволу, а кремниевой логике. Разве нет?
Он никогда не думал о себе так. Он был учёным. Инженером. Создателем инструментов, которые должны были сделать мир понятнее, безопаснее. Но в её устах это звучало… заманчиво. И немного пугающе, как признание в некоей скрытой силе, о которой сам носитель и не подозревает.
– Я не создаю разум, – поправил он, уже входя во вкус дискуссии, этого странного, увлекательного спора, где противником была не глупость, а иная, целостная картина мира. – Я создаю модель. Очень сложный инструмент для распознавания. Представьте… огромную, тёмную комнату, полную разрозненных предметов. И фонарь, который может высветить связи между ними, невидимые при обычном свете. Скрытые корреляции.
– Фонарь… – протянула Лена, задумчиво глядя куда-то поверх его плеча, в кроны деревьев, где играл свет. – А что, если в этой тёмной комнате живёт что-то, чего лучше не тревожить? Что, если ваш фонарь высветит не просто связь, а… чудовище? Не то, что пришло извне, а то, что родилось из самой этой тьмы, из сплетения этих самых связей?
Лев махнул рукой, отмахиваясь от этой мысли, как от назойливой мошки.
– Чудовищ не бывает. Бывают сложные, но познаваемые системы. Страх – это всего лишь реакция на неизвестность. Данные и логика рассеивают любой страх. Они делают тьму прозрачной.
Лена посмотрела на него с таким выражением, будто он только что заявил, что земля плоская, держится на трёх китах, а звёзды – это серебряные гвозди, вбитые в хрустальный свод.
– Боже, какой вы наивный, – произнесла она тихо, но не с насмешкой, а с какой-то странной, почти материнской нежностью, смешанной с лёгкой грустью. – Самые страшные чудовища живут не в темноте, Лёвушка. Они рождаются, когда свет падает под неправильным углом и отбрасывает уродливые тени от самых обычных вещей. Данные… данные ничего не чувствуют. Они не поймут, почему один паттерн – это зло, а другой, почти идентичный – отчаяние. Или любовь. Им всё равно. А это равнодушие и есть самая плодородная почва для монстров.