Александр Ключко – И был свет (страница 2)

Кофе. Мысль ударила с новой силой. Проклятый кофе из автомата. Эта жижа, которую он с отвращением допивал, стоя перед лифтом. Теперь он отдал бы все, за один глоток этой бурды. Жажда вытеснила даже страх. Она стала физической болью, сосредоточенной где-то в глубине грудной клетки, сжимающей легкие.

Влад застонал. Звук вышел хриплым, чужим. Он попытался сглотнуть – ничего. Только спазм в горле, вызвавший новый приступ сухого, надрывного кашля. Каждый толчок сотрясал тело, боль в боку вспыхивала ярко, отдавая в зажатую ногу. Он замер, стиснув зубы, ловя ртом пыльный воздух, который уже не насыщал, а лишь обжигал.

Нужно найти воду. Хоть каплю.

Дрожащей левой рукой (правая все еще была зафиксирована в неудобном положении и немела) он начал осторожно ощупывать поверхность стены за спиной. Холодный металл, шероховатость краски, выступы сварных швов. Пальцы скользили вверх, вниз, в стороны, насколько позволяла скованность тела. Искал хоть малейшую влагу. Конденсат. Протечку. Что-нибудь.

Пальцы наткнулись на что-то влажное и липкое чуть выше уровня плеча. Сердце екнуло. Кровь? Он провел пальцем – нет, не липкая, просто мокрая. Небольшое пятно сырости на стыке панелей. Конденсат! Он прижал ладонь к пятну, почувствовал холодную влагу. Затем поднес пальцы ко рту, слизал с них крошечные капли. Вкус был отвратителен: смесь ржавчины, пыли и какой-то химической горечи. Но это была вода. Вернее, ее жалкое подобие.

Он снова и снова проводил пальцами по влажному месту, слизывая микродозы этой грязной жижи. Это не утоляло жажду, лишь раздражало воспаленное горло и рот, но давало иллюзию действия, крошечную отсрочку от нарастающей паники. Он лизал металл, как животное, чувствуя, как границы его "я" начинают размываться в этой тьме и боли. До чего я докатился? – пронеслось в голове, но тут же было задавлено насущным: Ещё!…

Внезапно слева, в углу кабины, где, как ему помнилось, была рекламная наклейка, раздался шорох. Не громкий, но отчетливый в звенящей тишине. Влад замер, пальцы застыли на металле. Крыса? Ужас, холодный и первобытный, сковал его. Он представил острые зубы, грызущие его зажатую ногу в темноте. Шорох повторился. Ближе. Потом еще. И еще. Быстро, суетливо. Он вжался в стену, задержав дыхание, слушая, как шуршание приближается, обволакивает его. Вот оно уже у его ботинка… Он дернул свободной ногой, ударив по месту, откуда доносился звук. Шорох резко прекратился.

Тишина. Только кап-кап-кап. И бешеный стук сердца.

Галлюцинация? – подумал он с отчаянием. От жажды? От страха? Или это реально? В темноте, где нет зрительных ориентиров, слух и осязание обострялись до болезненности, а мозг, лишенный внешних стимулов, начинал дорисовывать свои кошмары.

Холод пробирал все глубже. Пиджак казался тонкой бумагой. Озноб пробегал по коже волнами, сменяясь короткими приливами лихорадочного жара. Он поджал свободную ногу, пытаясь сохранить тепло, но это лишь усилило давление на зажатую ногу. Боль в голени, сначала тупая, стала пульсирующей, горячей. Не началась ли гангрена? – пронеслась паническая мысль. Сколько я здесь? Час? Два? День?

Он попытался снова закричать, собрал остатки сил в легкие:

– Э-э-эй!.. – Голос сорвался в хрип на первом же слоге. Горло, обожженное пылью и сухостью, отказалось работать. Он попытался стучать кулаком по стене. Глухой, бессмысленный стук. Кто услышит этот жалкий звук под тоннами бетона? Отчаяние, черное и тяжелое, как сама тьма, накатило новой волной. Он опустил голову (насколько позволяла затекшая шея), чувствуя, как слезы жгут глаза. Но слез не было. Тело, истощенное обезвоживанием, не могло их произвести. Только сухие, болезненные спазмы рыданий сотрясали его грудную клетку, причиняя невыносимую боль в ребрах.

В этой точке абсолютного физического и душевного истощения, когда сознание начало расплываться, а боль в зажатой ноге слилась в один сплошной белый шум, его пронзила искра.

Не свет. Искра памяти. Острая, яркая, как удар ножом.

Боль. Нестерпимая, рвущая живот изнутри. Холодный асфальт под щекой. Запах бензина и горячего масла. Свой собственный крик, переходящий в бульканье. Искры перед глазами. Потом… отрешенность. Боль ушла. Тепло. Легкость. И был свет.

Не вспышка короткого замыкания. Не луч фонарика. Тот свет. Чистый, бездонный, золотисто-теплый, исходящий из самой сердцевины бытия. Он заполнял все, не слепил, а обволакивал невыразимым покоем. Страха не было. Сожаления не было. Было только безмерное облегчение и тяга к этому свету, как к дому, который он почему-то покинул. И шел я к этому свету… – пронеслось в его сознании сейчас, в лифте, как тогда, шестнадцатилетним, лежащим на дороге после столкновения с выскочившей из-за поворота "Волгой". Он плыл навстречу ему, ощущая себя лишь частичкой этого сияния, легкой и невесомой.

– Владик! Владик, держись! – Голос. Далекий, искаженный, как из-под воды. Женский. Испуганный. Бабушкин? Или мамин?

– Пульс есть! Скорее носилки! Жив! – Мужской, резкий, командный.

– Господи, помилуй… – Шепот. Бабушка. Твердый, знакомый с детства шепот молитвы.

Влад ахнул в темноте лифта, словно вынырнув из глубины. Видение было таким ярким, таким реальным, что на секунду он забыл, где находится. Он чувствовал холод асфальта, запах бензина, безмятежность света… и потом адскую боль от возвращения. Его зажатая нога горела огнем, ребра ныли, жажда сжигала горло. Но в душе что-то дрогнуло.

Тогда меня спасли, – пронеслось в голове, как откровение. Тогда вытащили из тьмы к свету. Тогда дали второй шанс.

Он ухватился за эту мысль, как за спасательный круг. Она была слабой, дрожащей, но она была. Надежда. Не рациональная вера в спасателей (хотя он все еще цеплялся и за это), а глубокая, почти мистическая уверенность: раз это случилось тогда, значит, возможно и сейчас. Раз свет был, значит, он может быть снова. Бабушкин шепот молитвы отозвался в памяти теплом, таким контрастным нынешнему холоду.

– Бабуль… – прошептал он в темноту – Помолись… если слышишь…

Но тут же, как удар хлыста, пришла другая мысль, холодная и отрезвляющая: А заслужил ли я тогда этот шанс? Заслужил ли я его сейчас? Воспоминание о свете было чистым, но за ним последовала жизнь. Обычная жизнь. Та самая, что привела его в этот заваленный лифт. Что он сделал с тем шансом? Мысли, как стая испуганных птиц, метнулись в разные стороны, пытаясь ухватиться за что-то хорошее, доброе, что оправдало бы его спасение тогда и давало надежду на спасение сейчас. Но в пыльной тьме, под аккомпанемент капель, первыми всплыли не добрые дела.

Всплыло лицо Ольги. Секретарши из отдела кадров. Не сейчас – тогдашнее. На корпоративе. Раскрасневшееся от вина, с чуть мутноватыми, податливыми глазами. Он подходил к ней не раз, флиртовал легко, без обязательств. Она была не против, но в тот вечер… в тот вечер она была слишком пьяна. Грустна. Говорила что-то про мужа, про непонимание. А он… он видел возможность. И воспользовался. Углубился с ней в полутемный коридор, нашел подсобку. Ее сопротивление было вялым, больше для формы. "Влад, не надо… я не в себе…" – ее голос, сдавленный, пьяный. А он… он был настойчив. Уверен в себе. "Да ладно тебе, Оль… расслабься…" Потом – неловкость утром. Ее избегающий взгляд. Его собственное желание поскорее забыть этот эпизод, как незначительный инцидент. "Сама виновата", – отмахивался он мысленно. – "Нечего было столько пить и вестись". И забыл. Начисто.

Но сейчас, в этой кромешной тьме, лицо Ольги возникло перед ним с пугающей четкостью. И не то пьяное, а другое. Изможденное. С пустыми глазами. Или… или с закрытыми глазами, в гробу? Или с бутылкой в руке, в грязной подворотне? Что с ней стало? – пронеслось с леденящей душу ясностью. Рухнула ли ее семья? Из-за меня? Он не знал. Он никогда не интересовался. Смахнул ее со своего жизненного пути, как надоедливую мошку. Но теперь этот образ, вероятно, мнимый, но до жути правдоподобный, впился в него острыми когтями вины.

"Не такой уж я и хороший…" – шевельнулось где-то в глубине, рядом с теплом воспоминания о бабушке и свете. Первая трещина. Маленькая, но глубокая. Как тот скрежет бетона за стеной.

Влад сжался, пытаясь уйти от этого видения, от этой мысли. Он снова прильнул к влажному пятну на стене, слизывая ржавую грязь. Кап-кап-кап за стенами лифта звучало теперь не просто каплями, а отсчетом времени, отпущенного ему на осознание. На искупление? Или на медленное умирание в этой могиле из полированного под бронзу металла? Он закрыл глаза в темноте, видя не тьму, а тот далекий, чистый свет своей юности, и слезы, которых не было, сожгли его изнутри.

Тиканье.

Кап-кап-кап.

Оно стало саундтреком его могилы. Метрономом, отмеряющим неизвестные интервалы в абсолютной тьме. Влад не знал, минуты прошли или часы. Время потеряло линейность, растворилось в густой, пыльной черноте, растянулось между ударами сердца и сжалось в точку во время приступов паники. Каждый звук капли – пытка. Он напрягал слух, пытаясь определить источник: вода просачивается сквозь трещины? Гидравлика умирающих механизмов? Его собственная кровь, сочащаяся куда-то в темноте? Невозможно было понять. Звук был везде и нигде.

Жажда. Она вытеснила боль в ребрах, боль в зажатой ноге, страх. Стала единственной, всепоглощающей реальностью. Язык – огромный, шершавый, заполнил рот. Глотать было невозможно. Горло сжалось в сухой, болезненный спазм. Он пытался сглотнуть слюну – ее не было. Только пыль. Густая, едкая, покрывающая зубы, десны, небо липкой, мерзкой патиной. Губы потрескались; он чувствовал тонкие струйки крови, сочащиеся из ранок, солоноватый привкус на кончике языка. Кровь. Жидкость. Мысль была одновременно отвратительной и соблазнительной.