Александр Киселёв – Тайны мифологии: рождение вселенной – 1. Раскрытие древнего знания (страница 9)

Ну что же… В очередной раз ты увидел, как плотно могут наслаиваться образы, даже внутри очень небольшой истории. А также, что помимо повторяющихся образов одного и того же, длинная история может состоять из совершенно разнородных и разномасштабных эпизодов.

Говоря о чужеродных космогонических образах, включённых в повествование «Махабхараты», можно вспомнить ещё один небольшой эпизод. Это эпизод покушения на жизнь всех братьев Пандавов и их матери.

Пандавы, спасшиеся из огня

Шакуни, злой гений Пандавов и всего Хастинапура, неустанно работающий над моральным разложением, как царя Дхритараштры, мужа своей сестры, так и его сыновей, задумал новое преступление. Вместе со своим подопечным Дурьодханом, старшим из сыновей царя, они решили сжечь всю семью Пандавов, одним ударом решив все свои проблемы. Шакуни приказывает архитектору Пурочане, не в первый раз участвовавшему в подлых делах, построить в Варнаврате особенный дворец. Это должен быть дворец из смолы, хлопковых нитей, плоти животных и прочих составляющих традиционного огненного подношения богам. Пурочана должен пригласить в Варнаврат Пандавов, солгав об особой связи их умершего отца Панду с этим местом. По плану Шакуни, там всю семью Пандавов должны отравить и сжечь вместе со всем дворцом, устроив таким образом, страшную ягью.

Вновь, несмотря на весь трагический пафос ситуации, мы видим узнаваемые космогонические образы. Вкушение яда, пусть даже и не случившееся, это хорошо знакомый нам с тобой символ первого большого взрыва. «Ядом» здесь можно считать, как внешнюю пустоту «не Я», к которой взрывом устремляется «первое Я», соприкасаясь с ней, вкушая её, так и пустоту внутреннюю, пустоту «тьмы за глазами», которой «Я» напитывается, чтобы взрыв мог стать возможен.

Сожжение всего дворца также символизирует первый большой взрыв. Ясным образом схлопывания взрыва в этом эпизоде будет то, что Пандавы предпочли скрыться от пожара тайно, под землёй. Для этого они сначала вырыли в полу яму, потом, сцепив руки, объединили усилия и пробили под землёй нужный им проход. Все эти образы говорят о схлопывании взрыва и его сжатии в точку. Об этом же, полагаю, говорит образ крысы, отравившейся пищей Пандавов и тем самым, спасшей им жизнь. То, что злодеями предполагалось отравление всей семьи, хотя и не случившееся, также косвенно говорит о смерти, частом символе схлопывания первого большого взрыва в точку. Среди братьев, умением создавать провалы и проходы в земле славился Бхима, самый могучий и ненасытный из них. Не зря его называли «врикодара», что значит – «волчье брюхо». Символ «ненасытного брюха», как и крысы, вновь обращает нас к образу господа Ганеши, символизирующего, всё то же схлопывание взрыва и его сжатие в точку. Думаю, что символ «брюха» здесь вполне понятен, а символ «крысы», напоминает о некоем демоне, которого Ганеша в эту самую крысу превратил, что также символизирует сжатие взрыва в точку. Ещё одним символом «первого Я» свернувшегося в точку вплоть до полного исчезновения из ужаснувшего его пространства пустоты, будет мотив скитаний Пандавов, когда они, после своего спасения, предпочли считаться погибшими и какое-то время жили в лесах, скрываясь от ненавидящих их родственников.

И ещё немного о духовном учителе Пандавов.

Павлинье перо Кришны

Неизменным атрибутом образа Кришны, и пожалуй самым заметным, является павлинье перо в волосах или короне. Павлин, как ты помнишь, это вахан бога Картикеи, «бога войны», его «транспортное средство», его символ. Как мы уже выяснили, Картикея символизируют первый большой взрыв, его расширение. Образу взрыва прямо соответствует развёрнутый хвост павлина, и на это же указывает символика пера из этого хвоста, ведь традиционно считается, что его окраска включает в себя все семь цветов спектра. А символ цифры «семь» – это прямое указание на семь составляющих первого большого взрыва.

Сложно сказать какую именно роль играет в этой символике образ Кришны. Павлинье перо указывает на первой большой взрыв, на принцип его расширения. Тёмный цвет кожи и соответствующий смысл имени Кришны, могут указывать на принцип схлопывания первого большого взрыва в точку, ведь чёрный цвет – это поглощение света, вбирание его. Хотя, скорее они говорят о незримости его принципа, о некой «закулисности» присущей принципу символизируемому им, что вполне соответствует его роли в событиях «Махабхараты». Всё это, вкупе с высочайшей божественной духовностью его образа, достаточно ясно указывает нам на то, что Кришна может символизировать «искру божественного мира», по крайней мере, тесно связан с нею в космогонических эпизодах. Ведь именно незримая «искра», изшедшая из «божественного мира», инициирует, вдохновляет, воспламеняет, в том числе, воспламеняют первый большой взрыв.

Ещё одним указанием на космогоническую природу символа Кришны может считаться огромное число его жён. Обычно, это какое-то из канонических чисел. Например, шестнадцать тысяч сто восемь. Рассказывается, что каждая из них родила ему сыновей, равных отцу по силе, красоте и могуществу. Совершенно очевидно, что речь в этом образе идёт о бесконечном разворачивании творящейся вселенной, состоящей из, всё более множащихся и уменьшающихся на каждом этапе, циклов первого круга творения.

Кто – за, кто – против, кто – упал. Война на небесах, из «откровения» Иоанна Богослова и из книги пророка Исайи

Ты понимаешь, что «откровение» Иоанна Богослова и «ветхозаветные» тексты, это труды, крайне перепутанные и безусловно символические. Среди их образов, также есть те, что говорят о самом начале творения. Можем вспомнить миф о войне на небесах. Из «откровения» Иоанна Богослова:

…И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним…

А вот, у Исайи:

…Как ты пал с небес, о Люцифер, сын зари! Как ты повержен на землю, что ослабило народы! Ибо ты сказал в сердце твоём: я взойду на небеса. Я вознесу престол мой выше звёзд Божьих. Я сяду также на горе собрания, по сторонам севера. Я вознесусь выше высот облаков. Я буду подобен Всевышнему. И всё же ты будешь низведён в ад, на края ямы…

Восстание против Бога, в космогоническом смысле, это восстание против, существовавшего до этого, положения вещей, против покоя пустоты, то есть – это шаги творения, а особенно – самые первые шаги. Конечно же, на самом деле творение вселенной происходит непосредственно по воле всевышнего, но символическое описание творения, как бунта против бога, как бунта против пустоты и статичности, также вполне корректно.

Соответственно, восстание ангелов, восстание Люцифера, это, в данном эпизоде, – взрыв. Битва Михаила против Люцифера, битва ангелов, это, как сам взрыв, так и переход от взрыва к сжатию, гипотетическая борьба между этими двумя этапами, этими принципами, между расширением и сжатием. Падение побеждённых бунтарей – это отступление, схлопывание взрыва, его сжатие в точку. Разумеется, ни о каком падении «на землю», ни о какой «земле» ещё речи быть не могло, ведь это образы события неизмеримо более раннего, чем даже само появление нашей, или любой другой, планеты. Всё очень зримо, восстание – взрыв, падение – сжатие.

Здесь же, как часто бывает, можно нащупать ещё один слой, ещё один вариант, хотя он очень близок тому, что изложено выше. Всё, в общем просто. Поскольку архангел Михаил – «подобен богу», что означает его имя, поскольку он верен богу, а взрыв – это созидание, начало творения божьего мира, мы можем сказать, что Михаил – это взрыв, его расширение. Поскольку же Люцифер – это дьявол, враг бога, а схлопывание взрыва – это кажущееся прекращение творения, уничтожение его первых результатов, вполне резонно будет утверждать, что сжатие – это Люцифер. То есть, мы вновь видим борьбу двух принципов, двух этапов творения, хотя, поскольку восстал именно Люцифер, а сверг его Михаил, имена в данном случае можно поменять местами, и ничего принципиально не изменится. Надеюсь, что тебя это не смущает; для мифа подобное нормально.

Даже основные вехи жизни Иисуса Христа, несмотря на их, казалось бы, историчность, вполне укладываются в образы космогонии, в алгоритм творения, и думаю, это не случайно. Намёки на это можно проследить в «Голубиной книге» и древних трудах, христианских и околохристианских, мыслителей. «Непорочное зачатие» Христа, несмотря на то, что оно никоим образом не указывало на его сиротство, на отсутствие отца, символически можно трактовать подобным образом. То есть, если взять историю жизни Христа как космогонию, как описание этапов творения вселенной, то зачатие от «духа божия», от «духа святого», можно рассматривать как указание на то, что других возможностей просто не было. То есть, уже в образе, зачатия и рождения Христа в мир, мы можем усматривать символ «первого Я», появившегося беспричинно, как «ничто», проявившееся среди «нигде» и осветившего это «нигде» светом своего сознания. Не зря мифологические образы «первого Я» часто обладают титулами – «не имеющий отца», «беспричинная причина всего» и так далее. Ведь действительно, в более-менее понятном нам, обозримом, пространстве вселенной, у самого «первого Я» нет причины, нет истока, нет «родителей», лишь он является истоком и причиной всего остального.