Александр Кириллов – Облдрама (страница 9)
– Да что вы мне можете показать!
– В жизни…
– Меня не интересует, что бы вы делали в жизни. Здесь сцена, и делайте то, что
– Если идти по правде…
– Это копеечная правда.
– Правда человеческих отношений не бывает копеечной. В «Современнике»…
– Я видел спектакли в «Современнике» – это пасквильные спектакли…
– Я так не думаю.
– А тут никого, что вы там думаете, не интересует. Мы
– Что я должен делать?
Книга окаменел.
– Я не понимаю, – повторил Троицкий, глядя в налившееся кровью лицо режиссера. – Покажите.
Мгновенье они молча смотрели друг на друга. Михаил Михайлович вскочил со своего места и, несмотря на внушительную толщину, легко выпорхнул на площадку. С полузакрытыми от умиления глазами шел он по сцене широким кругом, разведя в стороны руки. Поравнявшись с Артемьевой, он внезапно бросился перед нею на одно колено (казалось, что его хватил удар) и, сладко растягивая рот, запел нездоровым жизнерадостным голосом.
– Теперь поняли? – поднялся с колен Книга, красный, кряхтя и отдуваясь.
– Нет, не понял.
– Что вы не поняли? – уже не сдерживаясь, кричал он.
– Нас этому не учили.
– Какому черту вас там учили?
– Во всяком случае, не наигрывать…
– Сопляк!
– А вы мне не тыкайте, Михал Михалыч.
– Что? Делать то, что я требую! Понимаете – не понимаете! Делать! Я вам говорю! Мел! Принесите мне мел!
Репетиция закончилась раньше времени… Взбешенный Михаил Михайлович, брызжа слюной и что-то бормоча себе под нос, ползал по полу, самолично вычерчивая для Троицкого круговые мизансцены. Его жена Зинаида Павловна, обычно подслушивавшая у дверей, тотчас же ворвалась в зал.
– И вы, – кричала она, обращаясь к актерам, – позволяете какому-то… доводить режиссера до инфаркта! Вы все его ненавидите, потому что он талантлив, потому что он говорит вам правду – кто чего стоит! Присосались к его славе, паразиты. Его к званию представили… что? Съели?
Последнее даже Михаилу Михайловичу показалось излишним, и он тяжело засопел. Кто-то из актеров хмыкнул, Фима помог Книге подняться с четверенек, помощница режиссера принесла стакан воды и валидол. Книга сделал несколько глотков, положил таблетку в рот и исчез вместе с женой в кабинете директора.
– И чего вы добились? – спросила Артемьева. – Теперь он всё сделает, чтобы вас сняли с роли.
– Ну, это мы еще посмотрим!..
– Хм, – вырвался у кого-то рядом короткий смешок.
Они уже были в коридоре. Троицкий оглянулся.
– В конце концов, – в запале продолжал говорить он, – почему я должен молчать, если из меня делают дурака? Не буду я молчать.
Глаза актеров провожали его с сочувственным интересом.
– Вы еще неопытны, вы очень неопытны… надо быть гибким…
– Быть гибким? Чтобы так согнули, что потом не разогнешься?
Артемьева не оглядывалась. Она хорошо знала, кто шел рядом, и была настороже.
– Снимут с роли? Пусть снимают. Так играть – лучше вообще не играть.
– Умник, – произнес Фима за спиной Троицкого.
В проходной было тесно. Освещали её лампы «дневного света»: одна над зеркалом, у которого любили толпиться актеры, другая – над столом дежурной, торцом стоявшем у стены.
– Артемьева, возьми письмо, – окликнула её дежурная.
– Ну, как? – хитровато улыбаясь, спросил Илья Иосифович, задержав в дверях Троицкого, – интересно было?
Троицкий молча смотрел ему в переносицу.
– Я вижу не очень.
Он оперся о палочку, и задумался. Вот сейчас, показалось Троицкому, придет спасение.
– Поговорите с Олегом, – предложил, наконец, Воронов, – это мой бывший очередной, едет куда-то г
Воронов статно развернулся и помахал артистам ручкой.
– Муж скоро приедет, – сообщила всем Артемьева.
– Поздравляем.
Троицкий застрял в проходной. Никто не обращал на него внимания. Актеры, разобрав в гардеробе плащи, расходились по домам.
В гостиницу он вернулся поздно вечером.
– Долгонько, молодой человек, – услышал он, войдя в номер. – И где же это вы путешествуете?
Казалось, Юрмилов его только и ждал.
– В кино.
– Зря потраченное время. Я, молодой человек, в любом новом городе первым делом иду в поликлинику и завожу там знакомство. Это никогда не помешает. – И он засиял в предвкушении рассказа о собственных похождениях. – Записался я на прием, вхожу, «здравствуйте», и так далее, жалуюсь на сердце – у меня врожденный порок. Она меня выслушала, покачала головой, ничего из себя такая, – я ей тут же и вворачиваю, что, мол, я артист и мне не положено иметь порочное сердце… Она поняла, улыбнулась, и тут пошел я заливать о своих несчастьях – не везет, мол, мне с женщинами, одинок я… В глазах вопрос, но молчит, слушает. Это уже неплохо. Продолжаю жаловаться: город незнакомый, желудок больной, пища ресторанная. Она и говорит: «Заходите, мол, как-нибудь, угощу домашней». Ну, я тут как тут. Обязательно, говорю, ловлю вас на слове. А бедра у неё…
– Зачем вам это всё? – Троицкий даже поморщился.
– Что значит, зачем? Я артист, – удивился вопросу Юрмилов, – у меня репетиции, спектакли… я не могу сам за собой ухаживать, а тут устроен, накормлен, лечение на дому, всё остальное… Зачем! Я… – он прервал себя на полуслове. – А твоя ничего, видел из вагона там, в Москве, как ты в неё вцепился. Жена?.. Жаль, что далеко. Ну, ты не горюй. Была бы шея, а хомут…
Он зевнул, завернулся с головой в одеяло и очень скоро уснул.
Троицкий погасил верхний свет.
«Как я вас купил?» – вспомнил он хитроватое лицо Воронова. Значит, и так можно: наобещать, обмануть, и как ни в чем не бывало улыбаться, желать успеха… За окном светилась просторная площадь с памятником посередине и балюстрадой над обрывом. Что было внизу под балюстрадой, он видеть не мог. Но уже знал, что там, за лестничными маршами, начиналась дорога в театр с голубыми газетными киосками, двумя рядами автоматов газированной воды и кафе «Минутка» на углу. Теперь каждый день ему предстоит ходить этой дорогой – месяц, год, может, всю жизнь… Сердце заныло, и до смертной тоски захотелось в Москву.
Перед глазами опять уплывал перрон, фигурка Алёны вдалеке – и не было сил взглядом оторваться от неё. Страшно. Вот и конец. Она будет ему писать, поначалу часто, потом все реже и реже, и однажды замолчит навсегда. Он знал это – почему?
Глава вторая
IV
Здесь, в Н-ске, Троицкий просыпался рано, кутаясь в измятый пододеяльник, в котором одеяло сбивалось за ночь невообразимым комом. Затаившись, как рак под корягой, он подолгу обдумывал всё, что с ним случилось накануне, и заново переживал, мысленно выходя из всех стычек и споров победителем. Ровно в восемь на тумбочке у соседа тарахтел будильник, слышалось кряхтение, сопение, позевывание, и Юрмилов кричал ему: «Эй, вставай, артист». Есть такие люди: если они проснулись, то все должны вставать; если им нездоровится, то весь мир пусть летит в тартарары.
– Слышал? Освобождаются комнаты. Давай договоримся: мы отказываемся, если будут предлагать комнату только одному из нас.
– Почему?
Юрмилов сладко зевнул, до ушей растягивая подвижный, будто резиновый, рот.
– Театр не будет из-за одного оплачивать двухместный номер. Значит, здешний администратор кого-нибудь подселит.