Александр Кириллов – Облдрама (страница 8)
– Дурак, – улыбаясь, сказала Артемьева. – Глупо, а смешно. Не обращайте на него внимания. Хотя анекдот не без соли. Действительно, не надо искать в том, что мы делаем, больше того, что там есть. Наша работа, как всякая другая, ничего нет в ней особенного. Одна встала, две сели. Две сели, одна встала. И вся игра. Виктюк сказал. – Она подсела к Троицкому. – Вы были на его спектаклях? Вас как зовут, забыла?
– Сергей.
– Хочу вас предостеречь. В театре надо жить по принципу: а Васька слушает, да ест. Что бы вам ни говорили, не берите в голову. И с Книгой тоже…
Троицкий с недоумением смотрел на нее.
– Это фамилия Михал Михалыча. Его здесь в шутку прозвали «Книгой за семью печатями». Я не первый год здесь, и вижу, как с ним работают те, кто хорошо его знает: под козырек и вперед… Думайте, что хотите, но делайте, что он вас просит. А стараться понять его – напрасный труд.
– Я так не умею. Это профанация.
Теперь уже она с недоумением смотрела на него.
– Вы это серьезно? Смешной вы. – Она улыбнулась.
– А что тут смешного? – обиделся Троицкий.
– Смешного тут действительно мало. Просидите сезон без ролей в массовке. Над чем же здесь смеяться.
– Хороший артист ролей не ищет, они сами его находят.
– А кто вас знает, какой вы?
– А я докажу.
– Где же, в управлении или в министерстве?
– На сцене.
– А кто вас на сцену пустит? Обидится Мих. Мих. и в отместку не займет вас ни в одном спектакле, да еще понесет по театру, что вы дрянь артист. А к нему здесь прислушиваются.
– Артемьева, тебя директор искал.
Мимо по коридору с озабоченным видом просеменила помощница режиссера.
– Уже бегу, – всполошилась она и, обернувшись к Троицкому, посоветовала: – Молчите, и не спорьте. Есть же у вас элементарный инстинкт самосохранения.
В щель приоткрывшейся двери гримерки, просунулась, цепляясь за медную ручку, розовая мужская ладонь с рыжеватыми волосками на коротких фалангах. После долгой паузы рука исчезла, а в оставленный просвет попало лицо молодой женщины с отсутствующим взглядом, которая, разговаривая с кем-то невидимым, машинально щелкала замком дамской сумочки, лежавшей у неё на коленях. Её прозрачные с зеленью глаза мокро блестели в ярком свете электрических лампочек.
– А я этого не одобряю, – вдруг до сознания Троицкого дошла фраза из разговора двух актрис, беседовавших поодаль. И он невольно прислушался.
– Она его, можно сказать, на ноги поставила…
– Да что там, – поддержала соседку Антонина Петровна, – не на ноги поставила, Зинаида Павловна, а жизнь ему заново подарила. Из госпиталя его сюда умирать привезли.
– Я и говорю, – с лихорадочным оживлением продолжала возмущаться Зинаида Павловна, худая, с жестким кукольным лицом, даже косившая от бьющего изнутри возбуждения. – Сколько ей пришлось пережить! Сколько сил отдала ему! И на тебе! На старости лет, когда и здоровье уже не то, и детям он нужен… такой фортель выкинуть. Я
– Что это вы такое говорите, Зинаида Павловна…
– А что?.. Если у них до этого дойдет…
– Вот уж никогда бы не подумала. Такой серьезный человек, положительный мужчина…
– Ну, что местком решил? – сладострастно выпытывала Зинаида Павловна.
– Что решил… из дома он не ушел? Нет. С женой живет? Значит, все в порядке. Хотя я не представляю, какая у них там может быть жизнь.
– А дети?
– А они что, спасение? Если б она молчала, а то ведь, чуть что, ему такой скандалище закатит, да еще при детях.
– А ей не обидно?
– Конечно, обидно. А что сделаешь? Но мне и Инну жалко…
– Вот уж нет, – возмутилась Зинаида Павловна. – Ее мне нисколечко не жалко. Совесть надо иметь. И не пара он ей – ни так, ни по летам. Счастье их, что ребенка нет, – победоносно закончила Зинаида Павловна.
– Неужели до этого дошло?
– Ей-богу, ты будто с луны свалилась. Все гастроли они… только и шастали из номера в номер.
– Вот уж бы не подумала… На вид оба такие интеллигентные…
– А у интеллигентных что, нос не на том месте… Ты, Антонина Петровна, будто не в коллективе живешь… Нехорошо!
– Да разве за всем уследишь?.. Вот оно как? И все-таки мне её жалко.
– Ясно, жалко… Кого? – спохватилась Зинаида Павловна.
– Инну.
– Тьфу, – сплюнула она. – Нашла кого жалеть!
Судя по взглядам актрис, женщина, разговаривавшая с кем-то в гримёрке, и была Инной.
По коридору, грузно оседая на коротких ногах, шел Книга. Чуть впереди, изогнувшись и заглядывая ему снизу в лицо, трусила помощница режиссера. Не заметив, она врезалась на ходу в рыжего высокого артиста и даже не извинилась.
– Что-то у нас в театре перекособочило кое-кого с недавних пор, – громко проворчал рыжий, входя в зал.
– Ну-с, продолжим. – Глаза Книги, остановившись на Троицком, даже увлажнились от прилива чувств. – Кого мы ждем?
Троицкий вскочил и вышел на площадку. «Не уступлю! – решил он. – Ни за что!»
– Так. Что я должен делать?
– Хотя бы текст подавать партнерам своевременно, если не можете ничего другого.
– Вот как раз этого я делать не умею.
– Чего этого?
Книга был спокоен, даже лениво спокоен.
– Подавать реплики.
– Но ведь хоть чему-то вас должны были в институте научить?
Книга едва сдерживал улыбку, раздвигающую его дряблые бульдожьи щеки.
– Встаньте на колени, – начал объяснять Михаил Михайлович, – повяжите себе голову полотенцем, изображайте факира; Артемьева, подыграйте ему. Да нет, нет, Троицкий, не так, громче, радостней, смешнее. Её надо соблазнить, увлечь, заморочить голову. Шумите, дурачьтесь, пойте петухом. Выше берите, интонационно выше! Где ваша актерская заразительность? Ну, бодро-весело! Тесните её в угол. Чуть она зазевалась, хватайте её, старайтесь поцеловать, оглядывайтесь – никто вас не видит… Тискайте ее, тискайте, ну, бодро-весело… что? что вы там мямлите?
Троицкий, бледный, с трясущимися руками, вскочил с колен.
– Не буду я это делать.
– Будете, – спокойно заметил Михаил Михайлович.
– Нет, не буду.
Затаив дыхание, с явным удовольствием следили за ними актеры. Причем с двойным удовольствием: с одной стороны, это было забавное зрелище, в котором потешным выглядел и старый и малый, а с другой – ведь приятно, когда за многие годы безмолвного подчинения вдруг кто-то осмелился открыто взбунтоваться против Книги.
– Мы ждем, – невозмутимо постукивал по столу Михаил Михайлович. – Вас надо просить, чтобы… вы репетировали?
– Не надо.
– Тогда, пожалуйста… Ай-яй-яй-яй-яй-яй!
– Нет! Не буду я этого делать, Михал Михалыч! Можно, я вам покажу, как я хочу?