Александр Кириллов – Новые горизонты 1 (страница 2)

Наибольшая путаница такелажа была на носу судна – баке, потому что здесь проходил такелаж фок-мачты, такелаж бушприта и частично такелаж грот-мачты. Поэтому самые старые матросы, которые уже не могли лазить по вантам, но обладали большим опытом, переводились в «баковые». В это время во флоте, как и в армии, служили пожизненно. Те, кто по старости или увечью не мог ходить на корабле, переводился в «береговые» или денщики в офицерские семьи. А «более зелёные» матросы работали в центральной части судна с такелажем грот-мачты или на корме у бизань-мачты. Командный состав традиционно находился на квартердеке или шканцах, расположенных между гротом и бизанью. Соответственно, молодняк был под контролем офицеров. Когда гардемарин поднимался на мачту для работы с парусами, офицеры уже не могли его контролировать, поэтому на нашем учебном судне на марсах стояли мичманы.

Вскоре меня взял в оборот старый матрос 1 статьи, которого звали Макарыч. Было ему где-то за сорок – подтянутый, с жилистыми руками, седыми волосами и серьгой в ухе. Насколько я знал, серьга означала, что он был единственным сыном в семье. Видать, остальные родные – девахи. В общем, пока меня не касались команды, я рассмотрел и ощупал, откуда и куда какой фал идёт, какие паруса под моим управлением имеются и угомонился. За мной все время наблюдал "моя нянька" Макарыч. Зато когда офицер проорал новый приказ, я лихо справился с косыми стакселями, поставив их в рабочее положение.

«Ловко ты, Михайлов, управился. Помогло, видать, купание»,– тихо проговорил матрос, показав мне большой палец вверх. Я козырнул ему. Естественно, что вахтенный лейтенант также заметил мои потуги, глянув на песочные часы, чтобы увидеть затраченное мной время. После окончания 4-часовой вахты пришло время отдыха, и на смену заступила следующая группа гардемаринов. Сейчас в нашем учебном походе вечерняя смена была самой спокойной, потому что из-за неумения нас не нагружали ночными манёврами. Несколько парней подошли и поинтересовались, как я себя чувствую, но не более. Я взял их на заметку, но сделал вывод, что друзей у Александра Михайлова здесь нет.

Вечером в кубрике, лёжа в своём гамаке и покачиваясь в ритме волн, я обратился к памяти погибшего юноши, которая передалась мне после столкновения наших душ. Кем же я оказался в этот раз, и куда меня занесла "нелёгкая"? На дворе стоял 1753 год, время правления малограмотной, сексапильной и сумасбродной императрицы Елизаветы Петровны. В императорском дворце два раза в неделю проходили балы, зачастую костюмированные. Последней модной «фишкой» было переодевание дам в мужские наряды, а кавалеров в юбки и платья. В общем, развлекались дворяне, как могли. Деньги на увеселения лились рекой. Единственно, что она хорошо умела делать, это отменно говорила на французском языке, отчего в стране началась повальная галломания – подражательство всему французскому.

На фоне балов и разгульной жизни высшего света в лидеры государства и армии выдвинулись достаточно умные деятели: Румянцев, Пётр Салтыков, Пётр и Иван Шуваловы, Разумовский и другие. Ещё из положительного нужно было отметить, что в Россию хлынули иностранные архитекторы и прочие строительные мастера, и началась активная застройка столичных городов. В частности, Петербург отстраивали молодые итальянские мастера Росси и Растрелли, создавая великолепные дворцовые ансамбли в роскошном стиле барокко и рококо.

От общих воспоминаний перешёл к тому, что касалось меня лично. Родителей и близких родных у меня не было, так как мать умерла от болезни, а отец, служа в звании поручика в пехотной части Петербургского гарнизона, являлся повесой и картёжником. В итоге он проиграл свою деревеньку в сотню душ, стрелялся на дуэли и был застрелен. Меня, как сироту, в 11 лет определили в Морской корпус на подготовительный курс. Был я тогда полным неучем, даже писать не умел. На этом курсе я «отмотал» два года, пока не перешёл в кадеты младшей группы. Курс в любой группе обучения состоял из двух лет. Однако если кадет не тянул учёбу, то годовую программу можно было пройти за два года. Обычный курсант проходил курс за два года, а тупой курсант – за четыре. Несмотря на изначально слабую подготовку, мой реципиент проявил усердие, окончив курс младшей кадетской группы в положенный срок, после чего был переведён в кадеты старшей группы, где также отучился два года.

И вот в июне по результатам экзаменов меня зачислили на старший, гардемаринский курс, как его здесь называли. В статусе гардемарина мне предстояло проучиться два обязательных года на морском и инженерно-артиллерийском курсах, а, по желанию, ещё год на управленческом. Гардемарины также учились от двух до четырёх лет на обязательных курсах, и год или два – на управленческом. Получалось, что в одной роте были как 16-17-летние юноши, так и 20-летние лбы, а то и старше, просидевшие на каждом учебном курсе вместо двух лет – четыре. Отличники получали лейтенантов, хорошисты – мичманов, а тупые, либо бездельники выпускались унтер-офицерами, канонирами или плотниками.

Поскольку я оканчивал курсы в отведённое время, сдавая экзамены с хорошими оценками, то мне было всего лишь 17 лет. Тарахтеть три года я не желал, отчего решил первый год присмотреться, а на второй попытаться окончить третий курс экстерном. Если же так не получится, то и хрен с этим дополнительным курсом. Как говорится, важно не, сколько ты окончишь учебных заведений, а как сможешь пристроиться. К тому же звание выше лейтенанта все равно не получишь, а «тёплые» места займут отпрыски из благородных семейств. Я же хотя и был дворянского происхождения, но являлся сиротой, да ещё и нищим. В связи с этим находился на полном государственном обеспечении, получая три рубля в месяц стипендии на личные нужды. С такими думками я и уснул.

Проснулся от всеобщей побудки, когда происходила пересменка. Быстро пролетело время, отведённое на гигиенические процедуры и завтрак, после чего мы приступили к утренней уборке. Лично я драил палубу шваброй, но не так, как надобно, за что получил от унтера чувствительную зуботычину. Простимулированный таким внушением, я исправился и стал намывать деревянный настил как следует.

Затем заступил на смену, где, выполняя команды начальств, гардемарины продолжили совершать над парусами различные надругательства. С каждым днём я всё шустрее управлялся с поручениями, да и в ночную смену довольно сносно ориентировался в частях «бегущего» такелажа. Макарыч докладывал мичману, а тот лейтенанту, что гардемарин Михайлов зело борзо проявляет усердие при выполнении своих обязанностей по судовому расписанию, показывая при этом хорошее умение.

Когда моя смена окончилась, я решил заняться тренировкой мышц: совершил несколько подходов отжиманий, бега на месте, качания пресса, а на камбузе у повара выпросил нож и разделочную доску. Тот, колдуя над обедом со своими помощниками, поинтересовался:

– Зачем тебе нож? Зарезать кого удумал?

– Делать мне больше нечего, как в Сибирь на каторгу попадать. Могу здесь тренировку устроить и сдать инвентарь.

– А ну, покажь, что у тебя за тренировка.

Я закрепил доску, подержал в руках мощный кухонный нож, прикидывая его балансировку, размахнулся и вогнал оружие в доску.

– Однако, малец! А ещё сможешь?

– Руки отвыкли, надо бы потренироваться, а потом по-разному смогу метать.

Вот так и повелось, что перед сном я разминался полчаса на артиллерийской палубе, а на кухне метал нож, а потом точил его. Посмотрев, как я это сделал, кок поручил мне наточить топор и все ножи, имеющиеся на камбузе. Несколько гардемаринов приходили и смотрели на мои потуги. Так прошла последняя неделя нашего месячного учебного похода на Ладожское озеро. За время похода мы побывали на Валааме и заходили в порт крепости Шлиссельбург (Орешек), учась маневрировать в портовых акваториях. С Буровичем я до конца плавания не пересекался, а ему подниматься на реи больше не поручали.

После посещения Орешка судно вернулось в Петербург, а мы в свои казармы. В кабинете директора училища, капитана второго ранга Нагаева, проходил доклад о походе гардемаринского курса первого года обучения. Докладывали капитан учебного корабля и наставники рот. Естественно, было доложено о произошедшем инциденте.

– Господин директор, вот такое в нашем походе приключилось происшествие.

– Печально. Гардемарина Буровича отчислить и отправить "бурбоном" в Кронштадский гарнизон. А что Михайлов?

– После купания проявил недюжинные способности в учении. Исполнителен, стал пользоваться авторитетом среди кадетов, простите, гардемаринов. В свободное время, когда все отдыхали, час проводил в физических упражнениях.

– И что он совершал?

– На руках отжимается от палубы, выжимает мышцы живота и скачет на месте – бегает и прыгает в высоту, словно на скакалке. А ещё выпросил у кока нож, держит в руке и крутит кистью, а затем метает в доску. Отменно метает, доложу вам. Целые представления устраивает, а народ сидит и смотрит, как он уродуется.

– Такие изменения с ним после купания начались?

– Так точно, купание совершенно изменило его. Я сам не узнаю гардемарина. Вместо робкого, обычного юноши он стал каким-то отстранённым от всех и не по годам серьёзным.