Александр Киреев – Свободный заключенный (страница 5)
В левом дальнем углу на железной скамье сидело двое бедолаг, погружённых в свои мысли. Их можно было смело отнести к овцам. Один объект стоял за невысокой перегородкой и громко, без стеснения справлял нужду. Видимо, претендовал на роль волка, но дотягивал максимум до барана. Ещё один неподвижно стоял у решётки узкого окна и даже не повернулся, когда за моей спиной хлопнула дверь.
Странно: несмотря на лето, в камере был дикий холод. «Может быть, это способ давления», – пронеслось у меня в голове. Разместившись на скамье, я скрестил руки на груди, пытаясь сохранить тепло. Чуть прикрыв глаза, сфокусировал своё внимание на дыхании. Сколько мне тут сидеть в ожидании адвоката, было непонятно. В прошлый раз это заняло около 3 часов. В голове по кругу вращалась его фраза с нашей первой встречи: «Если сестра заплатит залог, тебе не нужно будет сидеть в тюрьме и ждать решения суда». А следом другая его фраза, после которой я впервые в жизни по-настоящему испугался: «Тебе инкриминируют 4 статьи с максимальным сроком, за каждую 20 лет».
Конечно, она сделает всё, чтобы вытащить меня отсюда. Ведь мы так хорошо общались в последнее время. Я был горд ею и уважал тот путь, который она проделала в чужой стране, приехав сюда ещё в студенческие годы. Сейчас она врач, востребованный специалист. Она прекрасно выглядит, у неё хорошая семья. Я с детства считал её примером.
Я вспоминал, как мы с отцом и братом приехали в Украину, как мы с сестрой бегали по утрам по стадиону. Я был ещё ребёнком, но образ спортивной, всегда улыбающейся сестры, говорящей с английским акцентом, навсегда запал мне в душу.
Да, мы были двоюродными, не родными, но она точно поймёт, что я просто попал не в ту компанию. Конечно, во что бы то ни стало она поможет мне. За день до моего ареста она попросила меня помочь ей с мебелью в недавно купленной квартире рядом с Central park. Я был рад за неё и с удовольствием согласился. Приехав на место рано утром, я обнаружил гору коробок с дорогой мебелью и всего одну крестовую отвёртку. «Сестра попросила, значит, надо помочь», – подумал я и приступил к работе.
Закручивая последний шуруп, я взглянул на свои руки. Пальцы, усеянные мозолями и кровоподтёками, еле сжимались в кулак. Полностью обессилев, я поднялся на крышу, где располагалась солнечная терраса, и уснул под заходящим солнцем.
Сестра приехала поздно вечером. Её улыбка и радостные возгласы были лучшей благодарностью для меня. Свои руки я показывать не стал. Прощаясь уже ночью, мы крепко обнялись и пожелали друг другу счастья, обещая поддерживать связь. На следующий день у меня был рейс. Она пожелала мне хорошего полёта и мягкой посадки в Москве. А на следующий день меня арестовали.
Вспомнив эти подробности, я ещё раз убедился, что скоро за меня заплатят залог, и я покину эти места.
Громкий стук по металлу вырвал меня из череды мыслей. Почему-то решётку в камере не открыли, и меня не позвали на выход. Поднявшись, я увидел своего адвоката, стоящего по ту сторону металлических прутьев. Свежий, с идеально уложенным пробором, в хорошем костюме, лоснящийся успехом и свободой, он вызывал у меня смешанные чувства. Быстро поздоровавшись, он сказал, что «это ненадолго», поэтому нас не поведут в отдельную комнату. Это смутило меня.
– Какие новости? – спросил я.
Он прикусил нижнюю губу и быстро забегал глазами по камере. Плохой знак. Он продолжал молчать.
– Тони, что такое? – не совладав с эмоциями, я повысил голос.
– Она сказала, что у неё нет никакого брата, – отрывисто бросил он, делая ударение на слове
Звон, снова этот жуткий звон раздался в моей голове. Второй звон. Первый был после того, как я сложил максимальные сроки четырёх статей, инкриминируемых мне, и получил в сумме 80 лет ареста. Сейчас звон был сильнее и неприятнее. Надежда растаяла в одно мгновение, как будто лопнул мыльный пузырь.
Это значит, что залог за меня никто не заплатит, объяснял я себе. Тони сказал что-то ещё, но я уже не слышал. Похлопав меня по плечу, он удалился, обдав меня ароматом парфюма, напомнившим запах океанского ветра.
В голове никак не укладывалось. Странно, у неё нет никакого брата. Но ведь у меня есть сестра. Или это больше ничего не значит? Ты один, совсем один, и никто тебе не поможет. Рассчитывать не на кого. Ты должен быть ещё сильнее, твёрже, жёстче и решительнее. И никаких чувств, Саша, никаких чувств. Они только причиняют боль, когда обрывается последняя надежда, и больше ничего. Эти слова я повторял весь вечер, глядя на себя в зеркало, стоя посреди камеры. Возможно, именно тогда я интуитивно опробовал силу самовнушения.
ГЛАВА 7. ЗВОНОК
Холодно.
Пытаясь угомонить внутреннюю дрожь, я прижимаю ледяную трубку телефона к своему уху. Кто-то непонятно зачем поместил этот огромный аппарат в клетку и повесил на стену. А может, телефон тоже арестован и отбывает свой срок?
Большая чёрная трубка никак не хочет согреваться моими ледяными руками. В трубке тишина и холод.
«Fuck!» – срываюсь я. Почему тут блядь так холодно? На улице же было лето, когда меня арестовали, а прошло всего чуть больше недели.
Гудок, пауза, ещё гудок, пауза.
Неделя, прошла точно неделя. Лето же не могло закончиться за одну неделю? Видимо, для меня оно закончилось.
Гудок, пауза, холодно. Сильно сжимаю челюсти, чтобы не слышать стук зубов.
– Алло, алло! – сиплым голосом пытаюсь ухватиться за последнюю связь с чем-то родным и тёплым.
– Алло!
Тонкий лучик тепла.
– Мама? Мама!.. Привет, это я!
– Сынок, привет!
– Мама, ты меня слышишь?
– Да, слышу.
Тепло начинает просачиваться через телефонную трубку и согревать меня, вливаясь через ухо в тело.
– Саша, ты где? Что случилось? Твой рейс прибыл ещё неделю назад. Мы обыскались, что случилось?
– Мам, ты только не переживай, со мной всё хорошо.
– Тебя не было на рейсе, Петя ждал до ночи в аэропорту. Саша, где ты?
– Мам, послушай, со мной всё хорошо. Ты только не переживай. Это всё временно.
– Саша, сынок, что случилось? Ну говори же, где ты?
Тепло. Мои руки горели, наполняясь теплом любимого человека. Она всё поймёт, она всегда всё понимала. Ведь она столько всего пережила со мной. Она всё принимала тихо и спокойно.
Тихо и спокойно она смотрела на меня, когда её вызывали в милицию, когда я убегал в ночь на очередную разборку после тревожного звонка, когда меня притаскивали домой пьяного, не в силах стоять на ногах. А потом так же тихо и спокойно она плакала по ночам, мучаясь от бессонницы.
⠀Сделав глубокий вдох и попытавшись придать спокойствие своему голосу, я сказал:
– Мам, меня арестовали, сейчас я нахожусь в американской тюрьме. Не мог дозвониться раньше, потому что не было возможности. Ты только не переживай, ты же знаешь, со мной ничего плохого не случится.
Тишина, я слышу её дыхание. Она справится, она со всем справлялась.
– Да, Саша, я так и поняла, я почувствовала. Хорошо, держи меня в курсе. Я верю, что всё будет хорошо. Я тебя очень люблю.
– Спасибо, мам, я тоже…
Ком в горле прервал мою речь и перекрыл дыхание. Я не мог выговорить и слова. Слёзы разом хлынули из глаз и ручьями полились по лицу.
– Мам, я тебя тоже, тоже, очень сильно.
Охранник постучал по моему плечу, говоря что-то про время, но увидев моё лицо, умытое слезами и перекошенное дикой ненавистью к нему, тихо сказал: «Ok, one minute».3
Я собрался с силами и сквозь ком в горле прохрипел: «Я тебя люблю, мама, всё будет хорошо».
Связь оборвалась. Трубка в момент поледенела. Короткие гудки снова пронизывали моё тело холодом.
Вернувшись в камеру, я ощутил, что снова дрожу. Я залез на шконку и с головой накрылся тонким, неприятно пахнущим покрывалом. Оно не грело, оно просто защищало меня от того места, в котором я оказался. Но где-то глубоко в сердце я почувствовал искру спасительного тепла. Я буду хранить и оберегать этот огонёк, согреваясь им в минуты отчаяния. Огонёк материнской любви.
Это была последняя ночь в двушке, на следующее утро меня перевели в общую камеру.
ГЛАВА 8. ПЕРЕВОД
Где-то за дверью раздался голос. Он опять неправильно произнёс мою фамилию. Вместо Киреев у них выходило Кириив, но я уже привык и не пытался поправлять. Я отозвался.
– У тебя десять минут на сборы, – продолжил голос охранника. Собирать было нечего: сменные трусы и носки, в общем-то, всё. Собрав пожитки, я попрощался с соседом.
– Удачи тебе, воин! – произнёс на прощание сокамерник и вдруг заплакал.
– И ты береги себя и свою семью, – ответил я, испытав одновременно благодарность и злость. Он опять позволяет себе проявлять чувства, от которых я пытаюсь отказаться. Он ещё живой, а значит, ему будет больно. Я не хочу, чтобы мне было больно. Резко развернувшись, я направился к выходу.
Перевод в общую камеру занял не больше получаса. Бесконечные коридоры, решётки, ржавый звук открывающихся замков, лифт, охранники, охранники, охранники… И вот я на месте.
Удивление – первое, что я испытал, оказавшись на 11 этаже в южном блоке манхэттенской тюрьмы. Двери распахнулись, и я увидел большое пространство круглой формы. По его периметру находились семь тиров – общих камер на 25 человек. Итого около 180 взрослых мужчин, нарушивших закон, озлобленных на весь мир и несправедливость системы. 24 часа 7 дней в неделю все вместе они находятся на территории размером со школьный спортивный зал.