Александр Катеров – Настенька. Повести (страница 10)

– Конечно, все расскажу, ты не переживай, Паша, – ответил я и, похлопав товарища по плечу, усадил его обратно в кресло.

Я не обманул Петровича и начал рассказывать ему свои ночные видения с самого начала. Как я встретился с маленькой Ариной в сквере, о том, как долго мы гуляли с ней по его осенним аллеям и про то, как она вдруг оставила меня, войдя в красный куст. Я не утаил от него и то, как необычное растение с красной листвой, раскачивая своими ветвями, издавала звуки небесной музыки. Напомнил я ему и о встречи с ним, у заброшенного здания кафе.

Петрович меня слушал внимательно и не перебивал, а я напомнил ему о его ночном звонке на стационарный телефон.

– Да, не звонил я тебе! – Возразил он, а я продолжил:

– Как же так, Петрович? Ты же мне сообщил, что встречался с незнакомкой, а мне посоветовал дожидаться ее дома.

– Не звонил я, ей Богу! – Оправдывался Петрович.

– Это теперь не важно, – ответил я и продолжил, – важно то, что она вскоре появилась у меня в комнате. И пришла она ниоткуда…

Петрович замер в ожидании рассказа, а я подошел к столу, где лежала рукопись и, указывая на стул у компьютера, заявил:

– Вот здесь она сидела и смотрела рукопись романа. Мы долго молчали. Я не решался нарушить паузу, а она, повернувшись ко мне, сказала, что там, где речь идет о переживаниях журналиста, желательно включить его стихотворение, адресованное его дочке.

– Что за стихотворение? – Осторожно спросил Петрович, будто боялся сбить меня с темы, – это то четверостишие, что ты мне читал?

– Нет, это другое, – ответил я и продолжил, – есть у него небольшое стихотворение, посвященное Арине. Конечно, это далеко не Лермонтов и не Блок, но за душу берет. Да, я тебе его сейчас прочитаю.

Я стал рыться в бумагах на столе, а Петрович спросил:

– А, что тебя толкнуло написать роман? Ты же не писатель?

– Большое желание рассказать людям, о том, что я узнал за время пребывания в другом мире. И это, Петрович, даже не совсем моя воля, это скорее наказ, пожелания сверху… А писателем я уже был, был и поэтом, я даже помню некоторые свои произведения, правда это было давно. Тогда, когда я страстно любил одну женщину.

– Ты любил? А ну, расскажи.

– В другой раз, а сейчас лучше послушай стихотворение.

Я взял листок и стал читать:

«Еще дышу и все мечтаю,

Что ты придешь и надо мной,

Мой луч надежды замерцает,

Я буду знать, что ты со мной!

Но время быстро пролетает.

Дышать и жить мне все трудней.

Надежда встречи увядает,

И растворяет образ твой.

Ты с каждым днем все дальше, дальше,

Тебя теперь мне не догнать.

В твоих словах все больше фальши,

Мне лучше б этого не знать.

Ведь для меня ты – добрый гений!

Мой лучик солнца золотой!

Мой воздух чистых вдохновений,

Моей надежды добрый звон!

Прощай любовь, прощай надежда.

Я больше жить так не могу.

Я ухожу и может вечность,

Вернет мне девочку мою!».

Мы помолчали и Петрович спросил:

– Почему же он с ней не поговорил, не объяснился?

– Я думаю, Паша, что он не хотел увидеть в ней то, чего боялся увидеть. А так она для него осталась доброй и лаской дочкой. Но они потом обязательно встретятся, он же не зря напомнил о вечности.

– Да, Витя, ты не только хороший писатель и рассказчик, ты еще большой философ и психолог, это я тебе, как специалист говорю.

– Я, конечно, польщен твоими комплиментами, но давай, Павел Петрович, вернемся к нашей загадочной незнакомке.

– Ну, и чем закончилась ваша встреча? – Спросил Петрович.

– Закончилась она, Паша, так же внезапно, как и началась. На прощание Арина взяла мою руку и вдруг заглянув мне в глаза, попросила прощения за ту глупую и высокомерную девчонку.

– За Арину – дочь журналиста? – Спросил Петрович.

Я кивнул головой, а он поинтересовался:

– И это все?

– Потом она пообещала скорую встречу и подвела меня к окну. При свете луны я увидел необычный город с высокими домами и башнями. Он начинался сразу за нашим двором и тянулся до самого горизонта. Вдруг небо озарилось зарницей, и незнакомка исчезла. Шторы на окне закачались от сквозняка, а рукопись на столе, прошуршав листами, собралась в ровную стопку.

Я вздохнул и посмотрел на Петровича.

Он как-то украдкой посмотрел на роман и тихо заявил:

– Но это же мистика! В это никто не поверит…

– А ты-то веришь?

– Я? – Переспросил Петрович, – конечно, верю. Я видел твое воскрешение, я был свидетелем этого удивительного случая. Но люди?..

– Для этого я и написал свой роман от первого лица, как очевидец тех мистических явлений, как ты их называешь.

Петрович хотел мне возразить, а я продолжил:

– Неважно сколько людей мне поверит и неважно на какой полке роман будет стоять в книжном магазине, главное в нем то, что он дает тему для размышления. И если хоть один человек, прочитав его, задумается и ему вдруг захочется делать добро, то тогда мистика и не такое великое чудо!.. Неправда ли, Петрович?

Петрович хитро улыбнулся и спросил:

– И кем же тебе приходится эта прекрасная незнакомка?

– Дочерью, только не мне, а журналисту. Хотя, Паша, должен тебе признаться, гуляя с маленькой Ариной по скверу, я почувствовал себя ее отцом и мне даже показалось, что это все уже со мной было.

– Тебе это не показалось, Витя, – заявил Петрович, – это твоя очередная жизнь и журналист – это ты, а Арина твоя родная дочка.

– Ты так думаешь, – усомнился я.

– Я уверен. Ты же сам говорил о запоздалой любви, которая все равно настигнет ее в жизни. Что придет осознание потери и, что любовь сделает невозможное. Все так и получилось. Она пришла к тебе из параллельного мира, где тебя нет. Она нашла тебя здесь, чтобы признаться в своей любви. Но, как же она все продумала, – ухмыльнулся Петрович, – сначала маленькая и наивная девочка, потом высокомерная, но по сути еще глупая девушка и наконец зрелая, красивая и умная женщина. Ты меня понимаешь, Виктор Иванович?

Я ухмыльнулся доводам товарища и сделал ему комплимент:

– Ты, Петрович, не только психолог, ты еще и хороший аналитик!

– А ты, что только заметил? – Удивился он и встал с кресла.