Александр Карпенко – Грань креста (дилогия) (страница 75)

Старший его коллега усмехнулся горько:

— Этого небось и судить не будут. Скажут, псих, мол, невменяемый, да вот им передадут, — кивок в нашу сторону, — на лечение якобы. Пулей таких лечить надо, а не уколами!

Я вполуха слушал их рассуждения, а в голове неотступно вертелись слова моего доктора: «Генетически заложено… Психика вывернута… Кто это мог…»

А ведь знаю одного, кто бы мог. И пытался уже.

— Люсь, пусти-ка к рации.

— Обожди отзваниваться, я ещё карточку не оформила.

— Да я по другому делу.

Голос Лизаветы дрожал от возмущения:

— Нет, у тебя есть представление, сколько это будет стоить? Мы же можем на их телефонную сеть выходить только через ретранслятор военной зоны. Твоей получки не хватит разговор оплатить!

— Полиция оплатит.

— Это если твои домыслы подтвердятся. А ну как нет?

— Готов рискнуть. Не согласна, зови к рации старшего врача.

— Чёрт с тобой. Но учти, если что, заплатишь из своего кармана.

— Заплачу, заплачу. Соединяй скорее.

Закончив разговор, я подлетел к офицеру, уже распоряжавшемуся упаковкой тела в пластиковый мешок.

— Знаю!

— Что знаете, сэр?

— Знаю, чья это работа. Из психлечебницы два месяца назад сбежал… — И я начал выкладывать данные и описание сумасшедшего.

— Погоди, погоди, — вмешалась Люси, — так и мне он знаком!

— Ещё бы не знаком! С твоей путёвкой его и госпитализировал. За что я, по-твоему, выговорешник огрёб?

Рат покачала головой:

— Надо же, кто бы мог предвидеть. Ну, бормотал он что-то про адские силы, но чтоб так… Кошмар!

Офицер, прервав на минутку доклад, прикрыл ладонью микрофон своей радиостанции:

— Вас благодарит лично начальник полицейского управления, сэр. Поисковые мероприятия уже разворачиваются.

Весьма довольный собой, я взобрался в кабину Патрик, провернув стартёр несколько раз вхолостую, наконец завёлся, вездеход тронулся. Пилот крутил баранку мрачно, время от времени косясь на меня и бормоча что-то себе под нос.

— Чем недоволен, родной? Что ты там шепчешь?

— Шура, а вы уверены, что не виновны во всех этих смертях?

— Боже, я здесь при чём?

— Так вы ж тому ублюдку так старательно весёлую жизнь в дурдоме обеспечивали. Вот с той жизни-то он в бега и ударился…

Глава двадцать первая

Господи! Ну, у кого мне спросить совета? Растревожил меня Рой, разбередил душу. Волей-неволей мысли то и дело возвращаются к нашему последнему разговору.

Нет, я не герой. Я хочу жить. Хочу вопреки всему. Хочу, несмотря на то, что заведомо знаю — настоящей жизни лишился навсегда. Как бы ни рвалось моё сердце домой, башка холодно просчитывает шансы уцелеть в этом отчаянном предприятии и всякий раз с точностью арифмометра выдаёт неутешительный итог: от нуля они слабо отличаются.

Но ведь не ноль! Моим детям всё равно расти без отца. А вдруг? А если? Ну, всё-таки? Я, наверное, ничего бы не пожалел за возможность ещё раз, открыв калитку, увидеть: бегут по тропинке меж застарелых кустов сирени две мои дочки и сын с радостным криком: «Папа!» — и, повиснув на мне все сразу, вперебой начинают выпаливать последние домашние новости.

А на пороге — жена, тёплая и не причёсанная со сна, улыбается, завязывая поясок халатика. Открою дверь, и кот спрыгнет с печки, подойдёт, здороваясь. Блеснёт снизу вверх колдовским зелёным золотом глаз, без разбега, с места, взлетит ко мне на плечо, мягко потрётся щекой о щёку.

И самовар уже фырчит, закипая, моя любимая чашка ждёт на столе…

За это всё можно отдать. Всё, кроме жизни. Шура, говорю себе, жизнью ты и так рискуешь, порой не раз на дню. За что? За двадцать пять процентов надбавки к зарплате? Стоят они того? А такая возможность — стоит.

Нет, отвечаю. Там — другое. Психи воюют с нами, Мы — профессионалы, на чьей стороне — знания и опыт. В деле, предложенном Роем, в положении родимой клиентуры окажусь я, затеяв незнакомые игры с отлично владеющими своим ремеслом солдатами. Навык, приобретённый на войне, — за них, не за меня. Оторвут башку, будь уверен.

Но до чего ж стало здесь тесно! Нечем дышать. Тяжек воздух вертящегося мира. Хочу домой! Как мне быть?

— Всё зависит от тебя, — раздалось над ухом негромко, — от того, насколько в действительности тебе необходимо вернуться.

— Жизненно! — воскликнул я и только потом сообразил, что кто-то прочёл мои мысли. Кто?

Ну, конечно. Она это проделывает не впервые. Та, Которой Принадлежит Ночь, присела передо мной, совершенно как домашняя кошка, собрав все лапы в пучок на крошечной площади придорожного камня, выглядывающего из белой пены мелких пушистых цветов. Великолепная шерсть переливается серебряными волнами. Мудрые очи обратили синюю бездонную вечность в глубь меня.

— Здравствуй, моя замечательная. Какими судьбами? Ведь сейчас день! Разве ты можешь являться при свете солнца?

— Не явилась, Са-ша. Просто пришла, прибежала, как все, ногами. Это правда, я теряю почти всю силу в таком положении — её мне дарует ночное светило. Но я сочла своим долгом показаться тебе, человек с именем прибоя.

— Долгом?

— Долгом, обязанностью — как нравится. Я хочу предостеречь тебя.

— От чего, Лина?

— От тебя самого. Видишь ли, самые сильные желания имеют свойство исполняться. Не любые, а, как ты выразился, «жизненно необходимые». Те, что полностью овладевают человеком. Бойся, как бы не исполнилось твоё.

— Бойся? Чего же мне бояться? Я только о том и мечтаю!

— И зря. Мне кажется, человек, достаточно знакомый с капризами той своенравной дамы, что зовётся Судьбой, должен знать: всё имеет свою цену.

— Я готов платить.

— Разве уже объявлено, чем платить придётся? А если цена окажется непомерной? Сможешь ли жить, когда расплатишься? И если да, то кем ты станешь, заплатив?

— О чём ты?

— Дай Всемогущий, чтобы этот вопрос навсегда остался без ответа. Я и так сказала больше, чем следовало. Просто ты мне дорог. — И, отвернувшись, не прощаясь, бесшумно и мягко пошла к деревьям.

Не исчезала она впервые, а просто уходила. Я глядел ей вслед и думал не о тех словах, что были адресованы мне, а о том, что даже её походка похожа на твою…

Лёгкое прикосновение чего-то к сапогу заставило меня очнуться. Опустил глаза: подле моих ног на траве лежал колючий шар. Ёжик! Откуда он здесь взялся, да ещё вдобавок задолго до заката? Ежи — существа ночные, до сумерек обычно из норок не вылезают.

Опустился на корточки, разглядывая. Патрик перевесился из кабины, громко удивляясь:

— Господи! Сто лет не видел!

Присоединилась начальница:

— Что ещё за штука? Вроде тут таких зверей не водилось. Ребята, вы не знаете, кто это?

Я аккуратно поднял гостя с земли. Очутившись у меня в руках, он зашевелился и, похрустывая иголочками, не дожидаясь уговоров, развернулся, дотрагиваясь до пальцев короткими лапками. Из-под чуть сбившейся набок колючей чёлки выглянула острая мордочка, подёргивая носиком. Глянул мне, совсем по-человечьи, прямо в глаза с лёгкой печалинкой, словно желая сказать что-то.

Меня вдруг захлестнула волна горячего безумия: неспроста! Оставив водителя объяснять доктору, что это за непонятное и колючее тут появилось, я, стиснув ёжика в руках, метнулся с ним в кусты, сбивчиво бормоча:

— Ежишка, милая, ежишка моя, ты пришла! — и начал рассказывать, плача, маленькому существу, тепло прижимающемуся мягким животиком к моим ладоням, всё-всё.

Я шептал, как тоскую, как мне здесь одиноко, поведал о своих воспоминаниях, клялся, клялся в любви снова и снова. Вздумай Люси посмотреть, чем я занят, она бы срочно полетела обратно в машину брать у диспетчеров номер наряда на госпитализацию и просить прислать фельдшера на замену, а мне пришлось бы провести ближайшие несколько месяцев в комнате без дверей, но с зарешечёнными окнами.

Но я об этом не думал, выплёскивая из души скопившиеся там уныние и горечь.

Чуть выговорившись, забеспокоился: