Александр Каревин – Загадки малорусской истории. От Богдана Хмельницкого до Петра Порошенко (страница 30)
«Если дать теперь нашему крестьянину, – продолжал он далее, – такую книгу, которая написана хоть украинским языком, но крутым, с галицкими словами и формами, то он ее не разберет или еще скажет, что уж московскую книжку ему легче понять, чем такую украинскую. Что же тогда нам делать?»
Выход украинский деятель видел в том, что, создавая украинский литературный язык, не следует торопиться очищать его от «русизмов», это можно будет сделать потом. Пока же нужно постепенно «приучить народ к своему родному слову».
Фактически солидаризировалась с Нечуй-Левицким (хотя и не называла его фамилии) украинская писательница Олэна Пчилка (кстати, ярая русофобка). Касаясь наличия в украиноязычной прессе большого числа неологизмов, она подчеркивала, что само по себе создание тружениками пера новых слов – явление естественное: «Писатели имеют право творить слова по необходимости, преобразовывать язык по требованию своей мысли, своего замысла; но все-таки тут должна быть определенная мера».
«При создании неологизмов, – продолжала Пчилка далее, – наш писатель не должен далеко отходить от народной основы, от корней и обычных форм своего народного языка, – для окончания разных слов, для складывания их вместе и т. п. Тут не следовало бы пренебрегать законами языка народного». Между тем, замечала она, эти законы как раз и нарушаются: «Наш газетный язык полон неологизмов, но не в том еще дело, что это новые слова, а в том, что они плохие, плохо созданные. Язык получается неряшливым, сухим, полным чужих, или неудачных, даже непонятных слов».
Таким образом, несостоятельность украинского литературного языка признавалась самими деятелями украинского движения. Они уповали только на то, что придет время, когда этот язык можно будет навязать народу силой, с помощью государственной власти. В те годы (1907–1914), когда велась полемика, такие надежды казались несбыточными фантазиями. Мало кто предполагал, что ожидает страну через несколько лет.
Неизвестная реформа
Исторические события так же, как люди и книги, имеют свою судьбу. В зависимости от обстоятельств они возводятся в ранг великих, именуются позорными или предаются забвению. Земельной реформе, проводившейся в начале прошлого столетия в Российской империи, в этом отношении не повезло. Насильно прерванная в самом разгаре, официально прекращенная распоряжением Временного правительства, она была объявлена «грабительской», «закончившейся провалом» попыткой решить аграрный вопрос «крепостническими методами».
Помнившее старую жизнь поколение крестьян-собственников, пропущенное сквозь жернова революции, Гражданской войны, сплошной коллективизации и «голодоморов», ушло в небытие. Новое крестьянство было уже колхозным, не знавшим и не желавшим ничего знать о столыпинских принципах хозяйствования. Тем более не знало о них городское население. А советская пропагандистская машина, стараясь, чтобы социалистические будни в сравнении с прошлым показались народу раем земным, на все лады расписывала «тяжелую жизнь трудящихся в царской России». Реальные результаты реформы замалчивались, факты заменялись цитатами из классиков марксизма-ленинизма, черное называлось белым и наоборот.
Все это привело к тому, что в сознании выросших при советской власти людей аграрная политика начала ХХ века закрепилась как проводившаяся в интересах кучки кулаков и помещиков, ведущая к разорению большинства крестьянских хозяйств. Об этом, между прочим, стоит помнить нынешним реформаторам. Убеждая сегодня население в необходимости преобразований на селе, нет-нет да и сошлются они на авторитет Столыпина, забывая, что и о самом Петре Аркадьевиче, и о названной его именем реформе огромное большинство убеждаемых знает лишь то, что прочитали когда-то в советских учебниках. А этого мало для того, чтобы проникнуться реформаторскими настроениями.
Впрочем, и сами новоявленные поклонники преобразователя вряд ли смогут блеснуть здесь эрудицией. Так что же в действительности представляла собой столыпинская аграрная реформа?
После отмены в 1861 году крепостного права крестьяне Российской империи освободилось от многих пут, сдерживавших развитие их хозяйств. Это сказалось на уровне жизни на селе. «Еще так недавно крестьяне строили для себя маленькие, низенькие, крытые соломой лачуги. Теперь можно увидеть домики на каменном фундаменте, крытые железом, довольно высокие, светлые, о нескольких комнатах, – писал, например, один из волостных старшин Васильковского уезда Киевской губернии мировому посреднику. – Такое же улучшение замечается и в способах ведения хозяйства. Железные плуги и соломорезки встречаются везде. Более зажиточные хозяйства обзавелись даже машинными молотилками».
Но не все было так безоблачно. Вторая половина ХIХ века характеризовалась высокой рождаемостью в крестьянских семьях и, соответственно, быстрым ростом численности населения страны. За 40 лет со времени реформы 1861 года оно увеличилось почти вдвое. Это явление, по мнению ученых свидетельствующее о хороших экономических перспективах, имело и другую сторону.
При освобождении от крепостной зависимости крестьяне получали в основном достаточные для хозяйствования земельные наделы. Но время шло, рождались и вырастали дети, взрослые сыновья женились и выделялись в собственные дворы. Им тоже требовалась земля. Приходилось дробить надел на несколько частей. А у новых хозяев уже росли свои дети…
Через несколько десятилетий вместо одного, вполне обеспеченного землей крестьянского двора образовывалось много мелких хозяйств, задыхающихся от земельной тесноты. Сельские труженики пытались найти выход в покупке или аренде новых участков, но денег на это хватало далеко не у всех. К тому же на крестьянах висела обязанность выкупных платежей (рассроченного на многие годы долга государству за полученную при освобождении землю), до уплаты которых они не могли свободно распоряжаться наделами (продавать, закладывать в банке и т. д.).
В результате на смену росту благосостояния вскоре пришел обратный процесс – обеднение. Правда, бедных пока было не очень много. Большинство крестьян-домохозяев вполне могли считаться середняками, но дальновидные администраторы сознавали: еще два-три десятилетия – и бедность станет чуть ли не повсеместной.
Власти пытались воспрепятствовать этому. Законодательно были ограничены семейные разделы, но оттого, что на одном дворе ютилось фактически несколько семей, жить лучше не становилось. Постепенно снижались и отменялись налоги, уменьшались размеры выкупных платежей, прощались недоимки, но денег у крестьян все равно не хватало. Для содействия домохозяевам в покупке земли был основан Крестьянский банк, но и его средств оказалось недостаточно, чтобы справиться с малоземельем. Необходимость принятия кардинальных решений становилась очевидной.
Ответы на этот вопрос давались разные. Представители левой части политического спектра российского общества предлагали безвозмездно конфисковать помещичьи земли и разделить их между крестьянами. В том же духе мыслили и либералы, предлагая только, в отличие от левых, частично компенсировать помещикам потерю владений. Но при всей заманчивости для малообразованных крестьян предложения эти фактически были дорогой в пропасть. Во-первых, помещичьих владений было слишком мало, чтобы удовлетворить всех нуждающихся. При их разделе на каждый крестьянский двор пришлась бы небольшая прибавка, которая быстро бы свелась к нулю из-за продолжающейся высокой рождаемости. Во-вторых, среди частновладельческих экономий было много культурных хозяйств, работа в которых давала крестьянам дополнительный заработок, а в годы неурожая спасала от голода. В-третьих (и это, наверное, главное), дармовая раздача земель подрывала их ценность в крестьянском сознании, и полученное даром многими было бы просто пропито (как это и случилось потом во время коллективизации при раздаче беднякам имущества «кулаков»). Все это делало непригодными предложения, рекомендуемые левыми.
Правительство пошло по другому пути. На рубеже ХIХ и ХХ веков было проведено несколько серьезных обследований сельского хозяйства России, в ходе которых выяснилось, что малоземелье – лишь кажущаяся причина обеднения сельского населения. Суть дела заключалась в другом. В то время как в Российской империи доля крестьянских хозяйств с размером участка до 5 десятин (принятая тогда в России в качестве меры площади десятина несколько превышала сегодняшний гектар) составляла менее 29 % общего числа дворов, в благополучной Бельгии еще более мелкими участками (до 4,5 десятины – в пересчете на русскую систему мер) владели 90 % сельских хозяев, в Германии – 77 %, во Франции – 71 %. Но по сбору важнейших хлебов с десятины бельгийские крестьяне втрое, немецкие и французские вдвое превосходили российских землепашцев, притом что качество почвы во многих регионах Российской империи было никак не хуже, чем в Западной Европе.
Разгадка заключалась в отсталом аграрном строе России. Со времен крепостного права крестьянские наделы были разбиты на множество мелких кусков, часто малоудобной для сельскохозяйственной обработки формы. Участки, принадлежавшие одному хозяйству, перемешивались с участками других хозяйств или с землей помещика. Во многих местностях сохранялось землепользование на общинном праве, когда земля периодически перераспределялась между дворами соответственно числу едоков.