Александр Карасёв – Предатель (страница 17)
Прозвучал звонок. Каким-то ультрасовременным звуком – как в космосе. Виктор шёл к выходу, обходя распахнувшиеся двери кабинетов, попадая в шумные заторы из студентов. Он осматривал расписания занятий, фальшивый мрамор на месте крашеных панелей. Спустился в вестибюль.
О, блин! опять театр… В вестибюле одну из колонн обступили человек двадцать хохочущих студентов. Спиной к колонне, сжавшись как затравленный зверёк, стоит парень. Мимо него, юмористически поднимая худые колени, крадётся длинный в бейсболке. Парень неловко шугает длинного ногой на потеху публике. Но длинный улучил момент, подскочил к парню и отпустил громкий фофан. Зрителей повело в стороны от смеха, а длинный, уворачиваясь от удара, налетел на Виктора. Виктор, как наручником, сжал его запястье.
– Прижухни! Разговор к тебе, конфиденциальный. – Виктор левой рукой быстро вытащил из кармана какое-то удостоверение, сунул под нос длинному (так, чтобы видели все) и повёл его к выходу. Не желая связываться с энергичным мужчиной в штатском, зрители разошлись, а затравленный парень стоял у колонны и смотрел вниз – казалось, он внимательно рассматривает свои туфли.
Длинный, в бейсболке и майке с капюшоном, шёл с солидным коротышкой Виктором, не пытаясь вырваться. У выхода Виктор напустил на себя самый добродушнейший вид. Пожилой охранник в чёрной форме с шевроном подумал, что это, должно быть, отец ведёт нашкодившего сынка-первокурсника. Охранник отвернулся и вздохнул со смешанными чувствами.
За углом здания Виктор разжал руку, моментальным движением ткнул длинного в солнечное сплетение. Бейсболку сдуло с головы, и неожиданно яркий рыжий бобрик рухнул Виктору на плечо. Парень подломился. Виктор похлопывал его по спине: «Тихо… тихо…»
Со стороны казалось, что один человек помогает другому человеку, например, поперхнувшемуся, прокашляться. Беспечные группки студентов посмеивались за голубыми елями.
– Ну, всё-всё!.. Не нравится?
– Вы кто вообще?
– Отец родной.
– А-а… ясно.
– Чё тебе ясно?!
Парень молчал с красным лицом и задыхался.
– Про то, что в следующий раз будет больнее, нужно говорить?
– Не нужно.
– Ну, всё хорошо тогда… Виктор, – Виктор подал руку.
– Симеон.
– Блин! И имена у вас у всех идиотские!.. А почему не Епифан?!.. Не обижайте пацана, Си-меон.
– Да в шутку это…
– Ну, ты понял меня?! (Виктор надвинулся.)
– Я понял.
Виктор закурил сигарету и пошёл по аллее в сторону трамвайной остановки.
Снаружи университет смотрелся приветливо и совсем не изменился. Мягкие лучи солнца ложились на старинный фасад здания. Деревья зеленели нежными листочками. Трогаясь с остановок, позванивали трамваи, а иностранные автомобили повизгивали у светофора. Виктор улыбнулся, достал мобильный телефон, задумался и вставил телефон на место. Шёл и рассматривал девочек и парней, как иностранец.
Девочки весело щебетали. Парни обнимали девочек за попки и тоже щебетали. «Как в Париже», – подумал Виктор и вспомнил, что никогда не был в Париже. Он дошёл уже почти до улицы с трамваями, но вдруг развернулся и зашагал обратно, вспугнув одну парочку.
Симеон курит на корточках, сплёвывая на асфальт тягучей слюной, вяло смотрит из-под большого клюва кепки. Виктор присел рядом, подтолкнул его плечом и сказал: «Пойдём, пивка попьём хорошего?.. Угощаю».
16. Духовная жизнь
Людей в парке почти не было. В прудах плавали утки, и подлетали большие вороны. Мызников обошёл пруд, спустился к берегу, там, где у воды лежал кусок толстого бруса. Сидел и наслаждался природой. Вода была прозрачной и чёрной, посредине пруда был островок, поросший настоящим лесом. Вокруг было тихо, насколько это возможно утром в городе, тепло. Мызников снял лёгкий светлый пиджак, по привычке поискал глазами вешалку, согнул пиджак вдвое и положил себе на ноги.
Утки сначала, завидев его, отплыли от берега, а теперь подплыли ближе и плавали перед Мызниковым беззаботно, взлетали, чертя лапами воду, опускались и плыли, оставляя на воде красивые сходящиеся линии. Вороны на берегу островка суетились и каркали, будто обсуждали какую-то важную общую проблему. Мызников работал преподавателем, и вороны напомнили ему научную конференцию. Что-то плюхнулось в воду. Теннисный зелёный мячик. Мызников обернулся. Пёс, с белой лохматой мордой, смотрел на него из кустов.
Мызников с улыбкой поднялся с бруса и отошёл в сторону. Пёс, какой-то домашней или бывшей охотничьей породы, в жилетке и в ошейнике, спустился к воде, с секунду замялся, решительно зашёл в воду, поплыл, схватил зубами мячик, на берегу отряхнулся – на брюки Мызникова полетели брызги. «Бунька!» – звала пса женщина. Бунька с мячиком в зубах взобрался на насыпь и уже бежал рядом с женщиной, а Мызников стоял с улыбкой на губах.
Потом он поднялся на дорожку и, обходя по берегу все попадавшиеся пруды, пошёл к роддому Цоя. Теперь в этом здании, выходившем из парка Победы на Кузнецовскую, располагалась кардиоклиника.
У клиники стояли «газели» скорой помощи, Мызников прошёл к кирпичной стене между зданием клиники и другим зданием администрации парка. В разных местах стены время от времени проступала красная надпись «Цой жив». Надпись своевременно ликвидировалась, поэтому жёлто-бежевая стена была в латках чуть иного колера. Иногда «Цой жив», скорее даже не читалось, а чувствовалось под слоем краски. Мызников изучил стену, прошёлся перед фасадом клиники, в который уже раз внимательно рассматривая двухэтажное здание.
C этого места Мызников шёл домой. Но сейчас, сделав над собой усилие, он направил себя в церковь на другую сторону парка. На самом деле ради церкви он и зашёл сегодня в парк, только обманув себя прогулкой. Это была небольшая новая часовня, построенная года три назад.
С дубовой аллеи Мызников свернул на мостик с наивными замками молодожёнов на перилах, пересёк главную аллею с бюстами дважды Героев Советского Союза, шёл и думал о Цое, что на самом деле он жив и он святой человек, вспоминал концерт Цоя, на котором был в юности, а потом думал о том, что идёт по пеплу многих людей. На территории парка Победа во время блокады в заводских печах сжигали трупы, а пепел рассеивали прямо здесь. Мызников представил себе холодную чёрно-белую зиму, ободранный пустырь, мрачные трубы завода, измождённых людей, тянувших детские санки с телами своих умерших близких.
В церкви шла служба. Мызников неумело перекрестился у входа, за спинами людей осторожно прошёл вправо. Увидел, что закрывает обзор женщине за церковным прилавком, сместился ещё дальше, к окну и к иконе святого Александра Невского.
Парень в серой рясе читал церковнославянский текст. А за вратами свершал какое-то действо священник – Мызникову показалось, что над гробом и что это отпевание. Оглянулся на выход – выход закрывали опечаленные женщины, и неудобно было уйти.
Но никто не плакал, людей было не так много: пожилые женщины, дети и мужчина с ребёнком на руках – всего человек пятнадцать. Перед Мызниковым стояла молодая женщина в джинсах, а мужчина с ребёнком, видимо, был её мужем. Священник ходил за вратами, махал и брызгал, время от времени делая громкие высказывания. Женщины время от времени крестились, и Мызников внимательно крестился, боясь перекреститься не в ту сторону.
Открылись врата. Вышел священник в голубой рясе, напоминавшей костюм мушкетёров. Оказалось, что никакого гроба нет, а, должно быть, это обычная текущая служба. Священник дымил кадилом во все стороны и произносил по-церковнославянски – отдельные слова Мызников ухватывал. Потом совсем непонятно читал быстрым красивым голосом парень.
Откуда-то сверху звучало пение, Мызников вышел ближе, поднял голову – наверху была площадка с хором. Теперь Мызников стоял так, что само собой оказался в очереди к священнику, и за ним стали выстраиваться женщины. Священник причащал детей. Мызников вспомнил, что в длинной ложечке это сладкое вино и что это причастие, но не знал, что ему делать в таком случае, и хотел отойти.
– Вы идёте?.. Нет-нет, сначала мужчины, – сказала молодая женщина с улыбкой, и Мызников остался в очереди.
Дети причастились, к священнику подходил мужчина с ребёнком на руках. За ним, как в полусне от необычных навалившихся впечатлений, продвигался Мызников.
– Подходят только те, кто исповедовался. Молодой человек!..
Мызников не сразу понял, что обращаются к нему. Женщина нетерпеливо перешла вперёд, взглянула на него и отвернулась.
Закончилось причастие. Священник елейным голосом поздравил прихожан. Люди расходились, некоторые задерживались у церковной лавки, бабушки цыкали на зашумевших детей. Священник подошёл к лавке и давал указания продавщице. Мызников стоял у иконы Александра Невского, пытаясь мысленно обратиться к святому, но не мог сосредоточиться. Подождал, когда уйдёт поп, и вышел из церкви.
Рассматривал уток у большого пруда. Во главе с синеголовым селезнем они сидели прямо на берегу, как на пляже, и совсем не боялись Мызникова. «Глупые вы, – думал он, – улетите на юг, а там вас подстрелят…» Здесь уже не было той природы, пруд был закован в бетон и у берега замусорен, а Мызников сидел на гранитной скамейке. Наконец утки одна за одной прыгнули в воду и поплыли на середину пруда. Мызников пошёл домой, когда обходил пруд по бетонному бортику, вспугнул утку, лежавшую в траве и незаметную издалека.