Александр Карачаров – Всадник на слепом коне. Буддийская психология в форме истории: путь из внутреннего ада к тихому, настоящему счастью (страница 8)

Тензин стёр волнистую линию.

– Гора – это не приказ волне остановиться. Гора – это спокойное зеркало. Волна смотрит на гору, которая не волнуется, не спешит, не требует ничего. И медленно, волна сама начинает становиться спокойнее. Потому что гора рядом. Потому что гора показывает – есть и другой способ быть.

Он взглянул на Александра и добавил:

– Атиша сказал: «Не преодолевай ум. Преди ему пример». Гора – это пример.

Абхидхарма: смерть иллюзии

Когда физическое тело начало укрепляться – когда вода перестала казаться врагом, а бульон начал давать силу, – Тензин решил, что пришло время повести Александра в библиотеку.

Это была длинная, узкая комната в глубине монастыря, где стопки книг доходили до потолка. Запах был гарниром из истории: истлевающая бумага, чернила, дыхание времени. В окнах – пыль золотого света.

Тензин достал один из томов, скреплённый красной лентой, и они сели на подушки. Перед ними лежала Абхидхармакоша – классический текст буддийской психологии, третьего века нашей эры, которому тысячу семьсот лет, но который описывает структуру ума точнее любого современного neuroscience.

– Теперь, – сказал Тензин, – ты готов услышать правду. Не теорию. Правду о том, кем ты на самом деле не являешься.

Он открыл текст, где были нарисованы странные схемы с циклическими стрелками и санскритскими словами.

– Будда, – начал Тензин, – учил, что то, что ты называешь «собой» – это иллюзия. Не значит галлюцинация. Значит то, что кажется един ым целым, но на самом деле это сумма непрерывно меняющихся процессов. Вот эти пять процессов называются пять скандх – пять совокупностей.

Он загнул пальцы:

– Первая – рупа, материя, форма. Твоё тело. Кости, кровь, органы. Кажется един ым, да? Но это сумма миллиардов клеток, каждая из которых живёт, умирает, рождается. Сегодня ты не то же тело, что вчера.

Он загнул второй палец:

– Вторая – ведана, ощущение. Приятно, неприятно или нейтрально. Это не мысль, это первичная реакция тела-ума. Холодно, горячо, больно, сладко. Кажется, что это твоё ощущение, но это просто информация, которая приходит и уходит. За секунду может смениться сотню раз.

– Третья – сання, восприятие. Узнавание. То, что даёт названия: «это боль», «это голос монаха», «это я сам». Раньше давал неправильное имя – думал, что это стабильный процесс, а это просто выборочный фокус внимания. Один день видишь красоту в горе, в другой день видишь её как препятствие для пути. Гора не изменилась. Изменилась сання.

Четвёртый палец:

– Санкхара, волевые и эмоциональные формации, привычки, импульсы. Вот это самое деятельное в тебе. Это то, что толкает тебя что-то делать, спасать, помогать, страдать. Когда ты видишь чужую боль – это санкхара прыгает и говорит: «Надо помочь!» Это энергия действия. Но это – не ты. Это привычка, которая выстроена годами.

И пятый палец:

– Винньяна, сознание. Сам факт, что что-то видит, слышит, знает, что происходит. Это кажется абсолютно реальным – мне есть некое сознание, которое смотрит сюда. Но на самом деле винньяна – это не сущность. Это моменты осознавания, которые вспыхивают и гаснут. Когда ты спишь без снов – где твоё сознание? Оно исчезает. Значит, это не что-то вечное. Это процесс.

Тензин отложил пальцы и положил обе ладони на колени.

– Теперь, Докпо, – сказал он, обращаясь к Александру по прозвищу, – посмотри: где в этих пяти куч процессов живёт твоё истинное Я? На которое можно показать пальцем?

Александр молчал долго. В гробовой тишине библиотеки, где время было измеримо только старением бумаги, он попытался найти этого самого себя. Где оно?

Оно не в теле – тело меняется.

Оно не в ощущениях – они приходят и уходят за секунды.

Оно не в восприятии – оно субъективно и меняется.

Оно не в импульсах – я же не всегда согласен со своими желаниями.

Оно не в сознании – оно мигает во сне.

– Я не знаю, – наконец выдохнул он.

– Вот именно, – промолвил Тензин. – И именно это незнание – это начало. Потому что Александр, который был уверен, что знает, кто он такой, – именно этот Александр и выгорел. Ему было что спасать: своё достоинство, свою идентичность врача, свою идею о том, какой он хороший и нужный.

Тензин показал на текст:

– Здесь Васубандху пишет: «Когда человек понимает, что в нём нет прочного Я, которое страдает, страдание теряет свой главный якорь». Не значит, что боль исчезает. Означает, что боль становится просто болью, ощущением, которое приходит и уходит. Как облако, проходящее мимо горы.

Практика разбора

На следующие две недели Александр посвятил время изучению подробной аналитической медитации на пять скандх. Это была не попытка расслабиться, а, наоборот, острое, пристальное внимание к разрыву между иллюзией целостности и реальностью процессуальности.

Каждое утро он проходил по каждой скандхе:

Рупа – смотрел на свои руки и видел не «свои руки» как единое целое, а отдельные пальцы, костяшки, морщины, волоски. Потом – под кожей мышцы, под ними кости, под ними кровь. Ни один из этих слоёв не говорит «я» – они просто структуры.

Ведана – наблюдал приятные и неприятные ощущения: холод воды, когда умывался; тепло бульона; боль в спине от сидения. Замечал, как они не стоят на месте, а волнуются, пульсируют, иногда усиливаются, иногда ослабевают. Они не мои, они просто ощущения, которые возникают и исчезают.

Сання – видел, как один день смотрит на монахов и называет их «духовными учителями», в другой день – просто «люди в одежде». Видел, как один день считает комнату келии «святым пространством», в другой – просто «комната с холодным полом». Восприятие не стабильно. Это я придаю ему значение.

Санкхара – наблюдал импульсы. Желание помочь переводчику с трудным английским словом. Желание разговаривать с кошкой. Желание выбежать из зала, когда мысли становятся слишком болезненными. Это не я, это просто привычки, закреплённые ответы организма на раздражители.

Винньяна – парадоксально сидел и пытался заметить момент самого осознавания. Но как только замечаешь осознавание, оно уже прошло. Как попытаться посмотреть на собственный глаз без зеркала. Сознание – это не субстанция, которую можно ухватить. Это процесс наблюдения, которое исчезает в момент, когда на него направляешь внимание.

К концу двух недель у Александра произошло странное смещение: боль в груди все ещё иногда приходила, но она больше не казалась «его проблемой». Это была просто боль, которая возникала в теле. Грусть всё ещё наведывалась, но она уже не была «его депрессией», это было просто ощущение, которое проходило, как облако.

Это не было исцелением в западном смысле. Но это было чем-то близким к свободе.

Кризис: когда медитация становится огнём

На третьей неделе ретрита случилось то, что классически называется rLung или «болезнь медитирующего». Буддийские тексты описывают это как период, когда чрезмерное напряжение при практике и неправильное дыхание приводят к дисбалансу жизненной энергии и психическим возмущениям, которые часто проявляются как панические атаки, бессонница и острая тревога.

День начался нормально. Медитация была мирной. Александр сидел и наблюдал дыхание, отслеживая распад каждого вдоха и выдоха на мельчайшие части.

Потом – в середине дня – что-то дрогнуло.

Может быть, из-за чрезмерного усилия. Может быть, из-за того, что он слишком долго сидел без перерыва. Может быть, из-за того, что какой-то глубокий страх, когда казалось, что его наконец заметили и признали, резко отпрянул назад в саму мозоль психики.

Сначала – лёгкое головокружение.

Потом – странное чувство отстранённости, как будто смотрит на себя со стороны.

Потом – резкий скачок сердца.

И вот уже паника переходит в ужас, а ужас – в полный цикл симптомов, которые он хорошо знал из мануалов: гипервентиляция, спазм сосудов, холодный пот, чувство, что смерть в пяти сантиметрах.

Александр выскочил из зала, как из горящего дома. Коридор качался. В висках звенело. Он искал стену, чтобы опереться, и наткнулся на кошку, которая, как всегда, следовала за ним по монастырю.

Кошка подняла голову, посмотрела в его глаза одним своим янтарным взглядом и, вместо того чтобы убежать, просто спокойно уселась на камень. Будто говорила: «Я здесь. С тобой».

И этот факт, этот простой факт её присутствия, прорвал панику на мгновение.

Он вышел во двор. Воздух был чистый, высокогорский, холодный. Солнце ударило в лицо. Гора стояла там, где всегда, совершенно не волнуясь его панической атакой.

Тензин нашёл его минут через пять, сидящим на корточках, с дрожащими руками.

Монах ничего не сказал. Он просто сел рядом, как это делает человек с другом, и молчал.

Потом, когда Александр смог хоть как-то дышать:

– У тебя Ветер сошёл с ума, – спокойно произнёс Тензин. – Это хороший признак.

– Хороший?! – охрипшим голосом спросил Александр. – Я думал, я умираю.

– Можешь и умереть, – согласился Тензин. – Но не сегодня.

Он положил руку на грудь Александра. – Вот что произошло: твоя практика была слишком резкой. Ты ум бил кулаком, заставлял его сидеть смирно. А ум – это как дикая лошадь, которую ты десять лет гонял в скачку. Когда вдруг привязал к столбу, лошадь паникует. Она думает: «Может, это ловушка? Может, меня убьют?» И сбивает себя в кровь.

Александр слушал, задыхаясь.

– Запад дал бы тебе сейчас таблетку, – продолжал Тензин. – Парoxetin, бензодиазпины. Это часто нужно. Но мы предлагаем другое: предложить демону сесть с тобой. Не бороться с ним. Спросить его, что ему нужно.