Александр Карачаров – Всадник на слепом коне. Буддийская психология в форме истории: путь из внутреннего ада к тихому, настоящему счастью (страница 5)
«Полтора года, – подумал он. – Полтора года без сирен, без протоколов, без выездов, без кабинета и клиентов. Полтора года… с самим собой».
В груди стало страшно и свободно одновременно, словно кто-то открыл настежь окно в душной комнате. Ветер высокогорья ворвался внутрь – холодный, прозрачный, слишком чистый для привычных лёгких.
«Болезнь Ветра, – всплыло в памяти. – Sog rLung*».
* Sog rLung (Сог Лунг) в тибетской медицине и буддизме относится к концепции «жизненной энергии» или «ветра», где «Сог» означает «жизнь», а «Лунг» – «ветер» или «энергия», и их совокупность, Sog rLung, обозначает «жизненный ветер» – жизненную энергию или дыхание, регулирующее физиологические и ментальные процессы в теле, тесно связанную с функцией легких и сознанием, а также имеющую важное значение в медитативных практиках Ваджраяны.
Основные аспекты Sog rLung:
Энергетическая система: В тибетской системе «Лунг» (ветер) – это один из трех «фу» (элементов или жизненных сил), наряду с «Ти» (желчью) и «Бадкан» (слизью), который движет энергией и жизненными процессами.
Пять типов Лунг: В тибетской медицине выделяют пять видов Лунг, каждый из которых связан с определенной частью тела и функциями:
– «Жизнеудерживающий лунг» (srog ’dzin rlung) – в голове, регулирует дыхание, глотание, умственную концентрацию.
– «Восходящий лунг» (gyen-rgyu rlung) – в груди, отвечает за речь, энергию, память, внешний вид.
– «Всепроникающий лунг» (khyab-byed rlung) – в сердце, управляет движением тела (ходьба, поднятие тяжестей).
– «Огненный лунг» (me-mnyam rlung) – в животе, отвечает за пищеварение и метаболизм.
– «Нисходящий лунг» (thur-sel rlung) – в области таза, отвечает за выведение отходов.
Александр глубоко вдохнул и, не давая себе времени передумать, вышел за порог, вслед за смеющимся монахом, который только что поставил ему самый странный диагноз в его жизни.
Глава 2. Первый день в тибетском монастыре
Тибетский буддийский монастырь стоял на склоне, как корабль, вмерзший в каменное море. Город остался далеко внизу, где-то в дымке, а здесь воздух был другим – сухим, прозрачным, будто отфильтрованным сквозь снега и ветра. Утро начиналось не с будильников, а с глухих ударов в барабан и протяжного звука раковины, от которого ледяной воздух дрожал, как натянутая струна.
Флажки с молитвами – синие, белые, красные, зелёные, жёлтые – висели вдоль стен и крыш, трепетали на ветру, и казалось, что сами слоги мантр улетают в небо, перемешиваясь с облаками. Крошечный двор был вымощен грубыми камнями, между плитами пробивались стебли жёсткой травы. По углам – старые ступы с выщербленными краями, на которых сидели вороньё и иногда – сонные монахи, задумчиво грея ладони о чашки с чаем.
Уклад
День в монастыре был нарисован чёткой линией, без размытых переходов.
До рассвета – первый подъём. В темноте кельи слышалось, как кто-то во дворе ударяет деревянной палочкой по подвешенному бруску: глухой ритм, медленный и настойчивый, который будит не только тело, но и совесть.
Потом – общий зал для практики. Огромное пространство, заполненное низкими сиденьями, рядами, уходящими в глубину. На возвышении – большой образ Будды, вокруг – другие фигуры, позолота на статуях, потемневшая от времени и дыма лампад. Перед каждым монахом – книга с текстом сутры, длинная, узкая, на тонкой бумаге.
Монахи приходили, закутанные в бордовые и охристые ткани. Кто-то – совсем юный, с ещё не до конца привыкшей к бритой голове кожей, кто-то – старики, сухие и лёгкие, как высушенные корни лекарственных растений. Они садились на свои места с удивительной тишиной, и только шуршание ткани напоминало, что здесь сотни живых людей.
Чтение мантр начиналось на низкой ноте, как гул далёкого моря. Голоса переплетались, создавая один общий звук, в котором исчезали отдельные интонации. Время от времени раздавался резкий звук колокольчика или удар в маленький барабан, возвращая внимание в настоящий момент.
После службы – чай с маслом и цампа. Масляный чай, густой, солёный, с характерным запахом, от которого поначалу морщилось всё европейское нутро. Цампа – обжаренная ячменная мука, которой монахи, смешивая её с чаем, лепили плотные шарики. Простой, грубый завтрак, но в этом холоде и высоте он казался тем единственным, что держит тело на земле, не давая ему рассыпаться.
Днём – учёба, работа, обязанности. Молодые монахи сидели в классах, слушали учителей, записывали, засыпали и снова просыпались. Старшие отвечали за хозяйство, за сад, за кухню, за лампады в храме, за библиотеку, где хранились книги с тяжёлым запахом бумаги и времени.
Вечером – опять практика. Чтение, медитация, тихая работа у себя в келье. Никаких телевизоров, телефонов, музыки. Только ветер снаружи, дыхание внутри и редкий лай собак на нижних уровнях монастыря.
Правила были простыми и жесткими: не шуметь, не мусорить, не пить, не убивать, не врать, не брать чужого. Подъём во время, службы вовремя, работа вовремя. Внешне – строгая дисциплина. Внутри – пространство, которое постепенно начинало освобождаться от привычного городского шума.
Келья
Келья, в которой меня поселили Александра, была маленькой, как коробка, но в ней был свой законченный мир. Беленые стены, немного шероховатые, с трещинками, в которых застряла пыль прошлых лет. Низкое окно, выходящее на склон: если встать на цыпочки, можно было увидеть кусок неба и вершину соседней горы, в которой рассвет сначала зажигал тонкую полоску света, а потом разливался вниз.
У стены – узкая кровать с жёстким матрасом и толстым одеялом, набитым чем-то похожим на слежавшуюся вату. Рядом – небольшой деревянный стол, на котором стояла глиняная лампа для масла, чашка, термос и несколько книг: тонкая брошюра о распорядке монастыря, тибетская грамматика и сборник кратких буддийских текстов.
На полу – подушка для медитации, круглая, с немного продавленным центром. Сначала Александр воспринимал её просто как часть интерьера, потом – как место, где каждый день будет встречаться с собой таким, каким он является на самом деле.
Одежда его изменилась почти сразу. Городская куртка и джинсы, побывавшие в десятках подъездов и машин скорой, были аккуратно сложены в угол. На смену им выдали простую тёплую рубаху, свободные штаны и грубую, почти монашескую накидку, защищающую от холодного ветра. Цвет её не был таким же, как у монахов, – не бордовый, но тёмно-коричневый, словно подчёркивая: он не монах, а гость, ученик, человек «между».
Келья жила своей особой тишиной. Днём через окно входил свет, ломаясь на неровностях стены. Ночью слышно было, как за окном воет ветер, как где-то по коридору шуршит ткань – кто-то идёт на ночную практику. Иногда доносился глухой кашель старых монахов, иногда – приглушённый смех молодых, которым всё ещё было немного тесно в строгом укладе.
Кошка
Кошка появилась сама. Чёрная, как уголёк из печи, с одним едва заметным белым пятном на груди и янтарными глазами, которые в темноте светились тускло, как угасающие угли.
Вечером первого дня, когда Александр пытался устроить свои вещи на узкой полке, он услышал у двери тихий скребок, потом – мягкий, требовательный мяу. Открыв дверь, он увидел её: она сидела абсолютно спокойно, как будто знала, что ему сейчас очень нужен кто-то, кто просто
Кошка вошла в келью так, словно делала это уже сто раз. Обошла кругом, обнюхала его сумку, ботинки, подушку, потом без всяких церемоний запрыгнула на кровать, свернулась клубком у подушки и закрыла глаза.
– Ну здравствуй, – только и сказал Александр.
С тех пор она бродила за ним по монастырю, как маленькая тень. Когда он шёл во двор – она следовала на расстоянии пары шагов, иногда останавливаясь, чтобы понюхать камни или потереться о ступу. Когда он направлялся в главный зал, она проворно забегала вперёд, но всегда останавливалась у порога: внутрь, к монахам и мантрам, её как будто что-то не пускало – или она сама так решила.
Во время утреннего чая кошка сидела под лавкой и терпеливо ждала, пока кто-нибудь уронит крошку цампы. Некоторые молодые монахи улыбались при виде этого странного спутника иностранца, старшие делали вид, что не замечают, но никто её не прогонял. В монастыре, где верили в перерождения и скрытые связи, даже обычная чёрная кошка могла быть не такой уж обычной.
Ночью она почти всегда возвращалась в келью Александра. Иногда приходила позже него, когда он уже лежал, вглядываясь в темноту. Тогда он слышал сначала лёгкие шаги, потом мягкий удар о дверь, и, открыв, видел её взгляд: спокойный, принимающий, без требования быть кем-то.
Она запрыгивала на кровать и устраивалась у его ног, иногда – у живота, иногда – прямо на груди. Её ровное, тяжёлое мурчание разливалось по комнате, и в этом звуке было что-то, что не могли дать ни таблетки, ни умные книги: простое, животное, плотное ощущение того, что жизнь всё ещё есть.
Правила и свобода
Первое, чему он научился в монастыре, – это тому, что здесь никто не торопится. Все делают всё вовремя, но без паники. Службы начинаются, когда должны начаться. Зерно, упавшее на пол, поднимают и кладут обратно, а не выметают в мусор. Чашка с чаем – не просто предмет, её ставят на стол аккуратно, будто в ней – что-то живое.