Александр Капков – Офицерский романс. На краю (страница 5)

Изломину не в первый раз приходилось рассказывать заведомую неправду о том, что он делал тогда и чего не делал. Он привык говорить об этом самым искренним тоном. Глядя прямо в глаза следователя, Антон начал:

– Я стал помогать подпольной большевистской организации в Крыму весной 1920 года. После ранения меня признали ограничено годным и направили служить в контрразведку. В то время ко мне обратился доктор Меркулов. Он работал в госпитале, где я лечился, и одновременно являлся членом подпольного большевистского комитета. Осведомленный о моём нежелании продолжать воевать против красных, доктор попросил меня оказывать ему помощь и снабжать сведениями, которые были нужны подпольщикам. Этим я занимался до самого ноября. Затем…

– Достаточно! Дальше всё как по писаному. Вы дождались прихода Красной армии, и семья воссоединилась. Прямо рождественская история! Знаете? Писались такие для маленьких деток при старом режиме. А хотите? Я скажу вам своё ви́дение тех давних событий.

– Разве вам нужно моё разрешение?

– Вы правы, оно мне не требуется, — Торкин оторвался от бумаг. - Столяров и вы, Изломин, рассудили так: победят красные, дядя на коне, если же белые, то — вы.

– Мой дядя служил в Особом отделе Южфронта, а я был в скромном чине поручика. Вы серьёзно считаете это равноценным обменом в случае перехода фортуны на другую сторону?

– Я ничего не считаю, — отрезал Торкин. – Моё дело — выяснить истину. Ваши связи в Белой армии, может быть, просто ещё не выявлены. Но мы ими займёмся.

Пообещав это, следователь сказал:

– В декабре двадцатого вы начали службу в Красной Армии. А попали туда при содействии вашего дяди. Служили в Туркестане в отдельном конном дивизионе до весны 1922 года. Демобилизовались в должности командира эскадрона. Всё верно?

– Да.

– И после демобилизации вы вернулись в Москву. Сказать вам зачем?

– Жить, — пожал плечами Антон.

– Чёрта с два! Чтобы вести свою подрывную деятельность в самом сердце нашей Родины!

В голосе Торкина прозвучали пафосные нотки.

– Вы шутите? – поразился Антон.

– Я совершенно серьёзен. И склоняюсь к мысли, что вы, Изломин, опытный и хорошо законспирированный враг.

Торкин выбросил вперёд руку с вытянутым указательным пальцем, направленным на Антона. Этот обвинительный жест вышел у него несколько комично. Видимо, он и сам почувствовал это и безо всякого перехода спросил:

– А когда в последний раз вы видели Столярова Дмитрия Сергеевича? Отвечать! Быстро!

Последние слова следователь прокричал, привстав со стула.

– В тридцать четвёртом. Я приезжал тогда в Москву во время отпуска.

– Нет, позже! В 1937 году! Разве вы забыли?

– Погодите, гражданин следователь, — удивился Антон. – Я знаю, что мой дядя уехал тогда в длительную командировку в Европу. С того времени мы с ним не виделись и не переписывались. Если он и приезжал обратно, я о том ничего не знаю. Поинтересуйтесь у его начальства.

– Я тебе сейчас поинтересуюсь, — брюзгливо бросил Торкин. – Значит, вы не видели своего дядю с 1934 года? Хорошо, будем с этим разбираться. Правда восторжествует в обязательном порядке. И вы, Изломин, даже не надейтесь на снисхождение. Его не будет.

Антон лишь пожал плечами. Он не сомневался в том, что иного мнения у следователя НКВД просто и быть не могло. Допрос продолжался. И Торкин то и дело возвращался, ища нестыковки и несовпадения в показаниях Антона. Он очень искренне огорчался при их отсутствии и пытался заменить собственными инсинуациями. Лишь когда Антон окончательно отупел от вопросов, Торкин сжалился. То ли над ним, то ли над собой.

– Знаете, что? — сказал он, сладострастно попыхивая очередной папиросой. - Давайте сделаем перерыв. Ступайте! Пока вы ничем мне не помогли. Совершенно! Это скажется на наказании. Надо бы вам задуматься о своей участи.

С таким напутствием Антон был выдворен из кабинета. Под конвоем, со вспухшей от четырёхчасового допроса головой он возвратился в свою камеру.

Когда за арестованным закрылась дверь, Торкин докурил папиросу, о чём-то размышляя, раздавил гильзу в пепельнице и взялся за телефон. Через коммутатор он дозвонился в Москву, на Лубянку и сообщил невидимому собеседнику, что знакомство с подследственным состоялось.

– И как впечатление? – поинтересовался тот.

– На первый взгляд Изломин - простак, интеллигентик вшивый. Но может оказаться и с двойным дном. Пока ещё не ясно. Поэтому попробую с ним поработать и о результатах доложу.

На вопрос из Москвы о возможности вербовки следователь ответил неопределённо. В том смысле, что последующие события покажут, стоит ли брать Изломина в разработку.

Глава третья. Метод Торкина

– Ну и как он держится? – спросил Торкин.

Следователь сидел на диване в кабинете начальника областного управления НКВД майора5[5] Решетилова и смотрел на сержанта Крупенникова, стоя́щего по стойке смирно у самых дверей. Сам хозяин кабинета наблюдал за развёртывающейся перед ним мизансценой из-за стола в удобном кожаном кресле. Он еле сдерживал улыбку, видя безуспешные потуги на мыслительную деятельность своего подчинённого. Василий Кирпичников, тридцати лет, пришедший в органы по рекомендации обкома комсомола и бывший до службы рабочим-металлургом, был незаменим там, где нужна грубая сила. А вот мыслительные процессы протекали у него вяло, что, по мнению Решетилова, положительно сказывалось и ещё скажется на его карьере. Сейчас Василий пытался доложить о выполнении данного ему поручения, а вопросы важного следователя из Москвы сбивали с толку. Побаиваясь начальства, Кирпичников откровенно маялся от непонимания, но виду старался не подавать, только слегка вертел массивной шеей в тесном воротнике гимнастёрки.

– Не понял вопроса, – наконец выдавил из себя сержант, запустив глаза в потолок.

– Я что, изъясняюсь на латыни? – удивлённо спросил Торкин, обращаясь уже к Решетилову.

– Как ведёт себя заключённый во время сеансов? - перевёл Решетилов на понятный подчинённому язык, содрогаясь от внутреннего смеха.

– Обыкновенно, – пожал плечами Кирпичников. – В основном молчит, а иногда ругается. Но вы же сказали, что его бить надо осторожно. Костей, значит, не ломать и внутренности не повредить. Так что он полежит на полу, оклемается и – в камеру.

– На вопросы отвечает? – снова спросил Торкин.

– Вы сказали, что вопросы задавать не обязательно.

На лбу Кирпичникова выступил пот.

– Что же вы его молча бьёте?

– Почему молча? – обиделся сержант. – Требуем, чтобы он сознался в антисоветской деятельности.

– Сознался?

– От такого битья только хилые сознаются. А этот крепкий. Конечно, если его через «мясорубку» пропустить, – мечтательно произнёс Кирпичников. – Тогда да, во всем сознается. Точно.

– Через мясорубку вашу мы его пропускать не будем. Ушибы там, синяки – еще ладно. Короче. Бейте, чтобы без большого ущерба здоровью. Уяснили, сержант? – строго спросил Торкин, подавшись с дивана.

– Мы так и бьём, товарищ капитан. Как вы велели. Допрашиваем, значит, каждый день по два часа.

– А странного ничего в поведении Изломина не замечали?

– Чего странного?

– Ну, не знаю.

Торкин снова откинулся на спинку дивана.

– Я же вас спрашиваю. Если что есть странное, оно сразу в глаза бросается. Необычное что-то. Понимаете?

– Так точно, понимаю. Вроде ничего такого не было. А! Вспомнил!

Кирпичников радостно улыбнулся, точно подумал о чём-то очень хорошем.

– Он на иностранных языках ругается.

– Ты что, Кирпичников, знаешь языки?

Теперь удивление выразил его начальник.

– Никак нет, товарищ майор. Я попросил младшего лейтенанта Корнеева. Этот Изломин всегда одинаковые слова говорит. Я их запомнил и записал. А Корнеев на русский перевел.

– Ну, ну. Продолжай, - заинтересовался Решетилов.

– Чаще он по-немецки ругается: «Шайсэ». Чёрт по-ихнему. И еще говорит: «Бляйб мир вом ляйб». Отвяжись, значит. И обзывается: «Ихо де пута». Но Корнеев сказал, что это не на немецком.

— Это на испанском, - пояснил Торкин. – Означает: сын шлюхи.

— Вот гад! - Кирпичников сжал кулаки. Но, видя, что оба начальника улыбаются, и сам выдавил на лице улыбку.

– Так нам продолжать, товарищ капитан? – спросил он Торкина.

– Продолжайте! Только помните: обходиться без увечий!

– Есть!

– Хорошо, ступай, – разрешил Решетилов.