Александр Каменецкий – Радио Судного дня (страница 19)
Ты – лох из Череповца, уточнил с издевкой мой внутренний голос. Ты никогда не поплывешь на томном паруснике в золотой закат. Ты никогда не держал в руках пятисот долларов. Иди под дождь. Тебе здесь абсолютно нечего делать.
Собирай свои манатки и иди под дождь.
– Месяц, – произнес мой язык, внезапно отделившийся от тела и разума. – Можно я приду через месяц? Вы можете отложить?
В глазах старика промелькнуло нечто, напоминающее удивление.
– Две недели, – отрезал он и шумно прихлебнул из кружки. – Ровно две недели. У меня одинаковые правила для всех.
– Спасибо, – ответил я с горячностью идиота.
Потому что иначе я повернулся бы, пошел к выходу… и он смотрел бы на меня
Ты – не наслѣдник, ты – лох.
И я решил доказать обратное.
Это было очень давно. Даже вспоминать как-то стыдно.
…Сейчас за поворотом появится знакомая вывеска: «У Арсения». Я снова увижу пожелтевшие страницы с ятями и дерну за витой шнурок с блестящим бронзовым колокольчиком. Еще несколько шагов – и замираю. Стекло покрыто паутиной змеящихся зубастых трещин. В самом центре щерится дыра, кое-как заделанная широким черным скотчем. Пальцем тронь – все обвалится, оборвется.
Как у меня сейчас оборвется сердце. Что случилось? Что, черт побери, могло случиться?
За дверью тихо – непривычно тихо. Что могло случиться, черт его трижды побери? Ограбление? Где Арсений?
Дергаю проклятый шнурок снова и снова – звук колокольчика, кажется, слышен уже за три квартала. На такой малиновый звон скоро наверняка сбегутся менты – но за дверью по-прежнему тихо. Темно и тихо. Только страшно щерится острыми зубьями стеклянная Лабуба витрины.
– Арсений Петрович! – кричу и колочу в дверь кулаком. – Арсений Петрович, это Марк, откройте.
Наконец, из глубины долетает кашель – родной, хриплый, привычный. Звякает ключ в замке, на пороге – невысокий сгорбленный старик в подбитой овчиной длинной безрукавке и резиновых сапогах. Все тех же самых.
– Марк! – он улыбается мне навстречу, с трудом скрывая тревогу. – Давненько же вы. Я думал, совсем забыли старика.
– С вами все нормально? – беспокойно оглядываю его с головы до ног. – Вы… целы, все хорошо?
– Лучше не бывает, – ворчит он в ответ, горбится и шаркает внутрь. – А вы давненько уже, Марк. Вот так в следующий разок заглянете, а тут – бутик. Или парикмахерская.
– Простите, – виновато и торопливо бормочу в ответ, оглядываяьс. – Что это было – ограбление? Вам ничего не сделали? Полицию вызывали? Не поранились стеклом?
– Я думал, страховщики, наконец, прибыли, – шаркает Арсений в подсобку. – Уже два дня обещаниями кормят. Чаю хотите?
Выглядит старик неважно. Еще больше сгорбился, прозрачно-голубые слезящиеся глазки совсем потухли. На следующий год ему стукнет восемьдесят.
– Так что все-таки случилось? – продолжаю настаивать я.
– Голубчик вы мой, голубчик… – испещренная пятнами старости ладонь делает в воздухе скользящий жест. – Лучше не спрашивайте.
В подсобке щелкает выключатель, начинает сдержанно шипеть электрочайник.
…Аромат старых книг – лучший на земле. В следующей жизни хочу быть книжным червем и поселиться в каком-нибудь толстом томе с золотым обрезом. Свыше этого по сути нечего и желать. Такое понимаешь далеко не сразу, а по молодости – не понимаешь совсем. А тогда, двадцать лет назад, я просто выложил ему на конторку одну за другой пять мятых стодолларовых купюр, одну за другой. Они воняли рыбой:
Раз…
Два…
Три…
Четыре…
Пять!
Я прибыл к нему ровно две недели спустя, как договаривались. Где вкалывал по ночам и у кого сколько занял, помнится с трудом.
Тогда в ходу была еще серия 1990 года – желтоватая, с маленьким портретом Бенджамина Франклина в овальной рамке. У Франклина был по-смешному советский меховой воротник, жабо и недовольная физиономия директора моей школы № 6 Николая Сергеевича. «Ты не лох, Поляков», – цедили пять провонявших рыбой Николаев Сергеевичей, один за другим ложась на полированную доску красного дерева. – «Ты не лох, ты просто придурок. Зачем тебе антикварные книги за пятьсот баксов?»
Букинист внимательно следил, как лоснящиеся грязные сотки накрывают одна другую и молчал. Затем – не проронив ни звука – пополз в подсобку, провел там целую вечность и вернулся с чаем. Кроме белой эмалированной кружки рядом с долларами встала на блюдечке бокастая фарфоровая чашка с пышными голубыми цветами.
– Присаживайтесь, – сказал он, указав взглядом на плетеное кресло-каталку. – И рассказывайте.
– Что – рассказывать? – на редкость тупо пробормотал я.
– Все, – требовательно и резко ответил он. – Кто вы, откуда. Где учитесь, что читаете, чем дышите.
Так молодой падаван стал учеником мастера Йоды.
Двадцать чертовых лет тому назад…
– Арсений Петрович, вы можете, наконец, по-человечески сказать, что случилось?
Бокастая фарфоровая чашка с пышными голубыми цветами терпеливо ждет меня – совсем как тогда.
– Ограбление? – не унимаюсь я.
– Хуже, хуже, голубчик, – старик долго и старательно прокашливается в платок. Трясутся под латаной жилеткой узкие худые плечи. – Гораздо хуже.
Он действительно сильно сдел.
– Что может быть хуже?
– Прямо среди бела дня швырнули камень в витрину. Просто так, безо всякой причины. Бросили камнем в книги. Просто так. Вы понимаете – просто так!
Он делает глоток и снова принимается кашлять.
– Нашли?
– Да куда там. Какой-то вандал на самокате. Проезжал мимо и бросил. Уму непостижимо!
Привычно усаживаюсь с чаем в родное и скрипучее кресло-качалку у окна.
– Отсядьте, отсядьте! Мало ли что.
– Да что может быть-то? Стекло заклеено.
– Не знаю, не знаю, – он суетливо комкает платок, прячет его в карман жилетки. – От них теперь всего можно ждать.
– От кого?
– Не знаю, не знаю, – продолжает бормотать свое Арсений. – Просто взяли – и бросили камень в книги. Вандалы. Не понимаю, как так можно. Извините, это точно страховщики.
В подсобке глухо звонит телефон, я прихлебываю жидкий чай из пакетика и вспоминаю…
– Мураками? – старик брезгливо дергает ртом. – Из новых, что ли? Я новых не знаю. Жаль время тратить. Вот что в вашем возрасте следует читать.
Мне на колени ложится истрепанная желтая книжка: М. Арцыбашевъ «Санинъ».
– В свое время считалось порнографией, – иронически причмокивает букинист, и его большие волосатые уши слегка пошевеливаются. – Студентам очень нравилось. Через три дня вернете.
– А… это? – перевожу тревожный взгляд на деньги.
– Заберите, – он снова дергает ртом. – Или вам действительно нужно «Путешествие наследника»?
Нет, я бы его и даром, если честно, не взял.
Прошло почти полжизни. Я по-прежнему люблю Мураками и совершенно забыл Арцыбашева.
– Так что случилось, Арсений Петрович?
Как выяснилось, страховщики снова запаздывают: стоят в пробке.