Александр Каменецкий – Радио Судного дня (страница 18)
Тили-лили-лили-ли. Звонок. Бодрый ванин голос:
– Привет, старик! Как ты там? Все норм?
– Поливаю орхидеи.
– Вот и правильно, поливай на здоровье. Здоровье по нынешним временам дороже всего. А то у нас, прикинь, такие дела… В общем, Жирный того… Мы-то думали все, что он притворяется, дурака валяет насчет пенсии, все дела. А он, прикинь, поехал на дачку, заказал себе машину навоза и решил огород поудобрять. Взял в руки вилы, и сразу хоп – инфаркт. Его соседи прямо в этой куче дерьма и нашли. Ну, привезли в больницу, а там спрашивают: что это с ним такое? В общем, запах… ну, ты понимаешь. Сначала думали, старик в штаны наложил, потом разобрались, конечно. В общем, медицина оказалась бессильна. Рукавишников срочно со мной связался: мол, давай, начинай. Уже приказ подписан. Ну, я вообще, знаешь, так прифигел слегка. Как-то неожиданно все получилось. Теперь вот в прямом смысле навоз за ним разгребаю. Бли-и-ин, такой завал, я тебе скажу! Короче, ты нам нужен, дружище, без тебя в говне закопаемся. Ты меня слышишь?
– Слышу, дорогой.
– Вот и хорошо, что слышишь. Больничный отгуляешь, и давай – ждем на рабочем месте. К бою готов?
– Как штык.
– Маладца! Все, закругляюсь. Маринке привет.
– Передам обязательно.
Может, лучше, пока есть время, поискать новую работу? Как сказал не так давно кое-кто, хороший data scientist всегда востребован.
…А не навестить ли Арсения Петровича?
– Мураками? – плешивый сгорбленный старик с большими волосатыми ушами
Впрочем, это было давно.
Я приехал в Москву в самом начале нулевых и застал ее еще такой, какой она уже никогда больше не станет. Студенческая жизнь интересовала меня мало, а в плане столичных развлечений я чувствовал себя тупым и унылым провинциалом из Череповца. Денег едва набиралось на скудную еду – а потому я пристрастился к пешим прогулкам по городу. В первое время я незаметно присоединялся к туристическим группам и изучал с ними пространство внутри Садового кольца. Примерно курса с третьего я принялся путешествовать в одиночку. Мало-помалу установились и любимые маршруты.
Мой любимый проходит от метро «Парк Культуры» до «Смоленской».
Теперь здесь один сплошной бесконечный шум. Просто шум, ничего особенного. Которого по прошествии лет даже не замечаешь. А когда-то переминающийся с ноги на ногу неуклюжий провинциал стоял здесь столбом, и ему казалось, что он по крупному несчастью попал в барабан стиральной машины. Которая его, наверное, отстирает и доведет до ума. Или сведет.
В хороших, брендовых стиралках есть полезная функция «контроль уровня дисбаланса». Она не позволяет машине ускакать на мощных оборотах в неизвестном направлении и снижает вибрации, как только чует опасность. В аппарате модели «Москва» такая функция отсутствует. Или отключена по техническим причинам. Это ящик эконом-класса, ребята, – и никакой не хайтек. Хайтек тихий, но очень дорогой. Самый паршивый остров уровня «комфорт минус» у берегов Канады или Финляндии стоит в среднем от 60 тысяч долларов. Это так, к сведению.
А когда-то, друзья, ваш покорный слуга стоял здесь неподалеку у громадины МИДа (за спиной – особняк Слонова) и смотрел вверх. Он никогда не лицезрел таких колоссальных зданий вживую. Самое интересное в своей жизни он видел в череповецком Доме музыки и кино «Комсомолец», где после перестройки крутили зарубежные фильмы. Еще он помнит, как едкий дым с металлургического комбината заволакивает город сплошной пеленой. Железистая вонь щиплет глаза, от нее першит в горле и хочется поскорее спрятаться в тепло. В предутренней сырой мгле Октябрьский вантовый мост через Шексну пышет жаром оранжевых огней. Вода принимает в себя его сочащееся жидким светом отражение, и вот уже целых два Октябрьских моста соединяют, друзья, воедино Индустриальный и Зашекснинский районы нашего славного города сталелитейщиков. Мы с мамой живем в Нифантово, и по воскресеньям вместе ездим в город. Первый автобус отправляется в пять тридцать утра, он-то нам и нужен. Садимся в автобус №47, дорогие друзья, и едем по улице Центральной, любуясь романтическими речными пейзажами. Русская река Шексна берет начало в Белом озере и впадает в Рыбинское водохранилище. Местность по берегам ее носит название Пошехонье. В Шексне утонул младенец Дмитрий Иванович, первый сын Ивана Грозного, в 1553 году. Такие дела, дорогие мои друзья.
На Шексной, друзья, по утрам было очень, очень тихо.
Ехать нам с мамой долго, целый час, и мы коротаем тряску за баснями Лафонтена. Как оно там было бишь? «Il faut, autant qu'on peut, obliger tout le monde:
On a souvent besoin d'un plus petit que soi». Мораль в том, что нам часто нужен в жизни кто-то меньше нас. Маленькая мышка прогрызла сеть, в которую угодил большой-пребольшой царь зверей лев. Беда в том, что меньше нас с мамой на свете, кажется, никого нету. Разве что рыжие усатые тараканы, которыми кишит наша однушка в Нифантово. Тараканы, как их, cafards… но помощи от них не дождешься.
– «Все перетрут терпение и труд – там, где не помогли наскок и сила», – назидательно переводит мама, отчеркивая позабывшим маникюр ногтем последнюю строку: «Font plus que force ni que rage». – Терпение и труд все перетрут, сыночек.
Таким она меня и воспитала: не можешь львом – будь мышкой.
Автобус №47 пересекает Октябрьский мост, минует центр города, и вот уж совсем скоро мы катим по улице Октябрьской, которая ведет нас к вещевому рынку города Череповец. Выходим на остановке «Районный дом культуры» и идем через улицу Исполкомовскую к центральному входу. У нас с вами впереди – долгий и напряженный рабочий день.
…Я стоял у здания МИДа, глядел вверх и чувствовал, как на челе моем высоком крупными синими буквами татуировки проступает слово:
ЛОХ.
С Денежного на Большой Левшинский, скверик с памятником Нансена, сворачиваю в Чистый, дальше, совсем скоро – внутренний двор Дома Танеевых. Меня впервые занесло сюда обвально-внезапным августовским дождем – прибило, как случайный лист, сорвавшийся с ветки в предчувствии скорого неизбежного. Стального козырька хватало как раз на мою тощую фигуру, не особо претендовавшую на место в пространстве. Сразу с трех сторон окруженный стеной водопада, я обреченно созерцал перед самым носом старинный бронзовый колокольчик с длинным шнурком – явно переживший и свою дугу, и лошадок, и сакраментального мужичка, про которого учат где-то в классе восьмом. Пока я вспоминал, кажется, Некрасова, меня больно толкнули дверью сзади и спросили неприятным голосом:
– Обязательно тут стоять?
Обернувшись, я увидел те самые уши, большие, мясистые и волосатые, блестящую пергаментную лысину, покрытую коричневыми пятнами, безбровые надглазья и сами глаза, глядевшие на меня, как на таракана, которому зачем-то приглянулась свежевымытая фарфоровая тарелка. Из-за спины старика тепло пахну́ло школьной библиотекой, зарифмовавшись с Некрасовым, мужичком, колокольчиком и вечным вопросом о том, кому же на Руси действительно хорошо жить.
– Извините, – потупился я. – Дождь.
Старик ничего не сказал, развернулся и зашаркал внутрь. На нем были старые резиновые сапоги почти по колено с заправленными внутрь потертыми брюками. Дверь он оставил открытой.
Я вошел туда, где пахло школьной библиотекой, и где мне предстояло почти прожить следующие несколько лет. Ах да, сугубо для справки: юный падаван из Череповца никогда не бывал в букинистическом магазине. Особенно таком. Впрочем, на его родной планете не существовало никаких вообще. Юный падаван увидел золотые корешки и обрезы, слова на обложках, которые заканчивались на твердый знакЪ, настольную лампу с зеленым стеклянным абажуром, плетеное кресло-каталку – и понял, что всерьез ошибся планетой.
Окончательно он уяснил это для себя после того, как увидел ценники. В начале нулевых они еще были в долларах.
– Я вас внимательно слушаю, молодой человек, – хозяин планеты выполз, шаркая своими резиновыми ботами, из подсобки с дымящейся кружкой чая. Эмалированная, белая, с черным ободком сверху. В Череповце такие тоже водились, да.
От правильного ответа на вопрос зависело, как скоро я снова окажусь под дождем. Бесцветные острые глазки старика оставляли мне один шанс из тысячи. Если вообще. На фарфоровой тарелке делать мне было совершенно нечего – кроме как беспомощно и виновато шевелить лапками.
– У вас есть что-нибудь о Японии? – спросил я, с трудом двигая деревенеющим от скверного предчувствия языком.
Старик прошаркал в дальний угол и молча указал кривым артрозным пальцем на роскошный трехтомник в стеклянном кубе пыльной витрины. До сих пор отлично помню обложку: темно-синий цвет, золотое узорчатое обрамление, странный нечитаемый комок из витиеватых букв золотом сверху, рядом – золотая императорская корона, ниже – сфинкс и парусный корабль, томно уплывающий в не менее золотой закат. Драгметалла было однозначно больше, чем надо. «Путешествiе наслѣдника цесаревiча», – обещало название. Видимо, наслѣдник путешествовал бизнес-классом.
– Можно посмотреть? – задал я совершенно неуместный вопрос, и в ответ на меня снова
– Эта книга стоит пятьсот долларов, – назидательно произнес старик, словно объясняя непонятливому насекомому, почему ему не место на обеденном фарфоре.