Александр Калион – Санёк (страница 2)

– Громче, Санек, сделай громче!

Санек добавлял помаленьку, подкручивая ручку. Почему-то ему жалко было растрачивать на гостей всей полной громкости, хотелось сэкономить, чтоб побольше осталось «про запас».

– Сашка, ставь нашу, «Мама йо кэро» ставь! – кричал папка, обнимая маму. Тут Санек крутил громкость почти до конца, – Для папки не жалко. Почему это наша мама – «Кэро»?

Запотели оконные стекла, поползли по ним капли, оставляя кривые дорожки, открыли дверь на крыльцо. Гости утомились, вышли из-за стола, разбрелись, – кто-то гулял на улице, и оттуда доносился смех.

Санек почти убрал громкость, нажал на клавишу с самого края и взялся за любимый костяной барашек. Незнакомая речь, хлопушки, музыка… Писк, свист, длинные пиу-пиу, снова музыка, отрывки радостной речи… И вдруг так сердечно и задушевно запела молодая женщина, – о чем-то таком родном ему, хорошем и близком запела, что у Саньки вдруг выкатились слезы, и он стыдливо убрал глаза к окну.

Поздно уже. Папа, мама, – где они? Пришли бы скорее. Тогда можно залезть под одеяло и уснуть. Завтра нам с мамой на работу: разбудит рано, – растают сладкие грезы, – и будет холодно, сыро и сонно. Укутает в шубу, посадит на санки и узкими тропинками в глубоком снегу потащит за веревочку в радиоузел, оглядываясь под редкими фонарями окраинных улиц, чтоб не опрокинулся Санек.

Когда еще тепло было, Саньку водили в садик. Не совсем садик, – просто в одном доме – недалеко, по нашей улице, – пожилая женщина собирала у себя детей, пока родители на работе. Дети играли, гуляли, кушали, вечером их забирали по домам.

Там был такой вредный мальчишка: ничего не знает, а говорит! Говорит, что самолет летит быстрее ракеты. Санек-то знает, что ракета быстрее, – ему мама рассказывала про космос, про ракеты, и про Юрия Гагарина! Мальчишка обиделся, стал злым и кинул в Саньку игрушку. Санек запустил в ответ деревянный кубик и попал острым углом мальчишке возле глаза. У того кровь пошла, он упал на пол, стал дрыгать ногами и кричать, что ему больно.

Саньку поставили в угол у дверей. Прибежала мама мальчишки, громко ругалась, махала руками, а потом увела того в больницу.

Санькина мама, когда пришла за ним с работы, строго и молча выслушала все, что ей наябедничали, и повела домой, дергая за рукав. Дома сказала, что он не должен быть хулиганом, что чуть не выбил мальчику глаз, что в этот садик его больше не возьмут, и она теперь не знает, куда его деть и с кем оставить. Санек надулся обидой и вымолвил исподлобья: «Он первый в меня кинулся. Мам, ведь правда, – ракета быстрее самолета?»

Каменный дом с гулкими высокими потолками и широченной лестницей на второй этаж – это «радиоузел», мамина работа. Правильно было бы называть «коммутатор», но Санек не любил этого слова: если «радио» ласкало слух и обещало много интересного, то «коммутатор» представлялся строгим начальником, от которого Санька должен был прятаться под окном.

В большой комнате было очень тепло, пахло нагретыми лампами; в высоких черных шкафах весело перемигивались цветные огоньки, громко стрекотали «кузнечики».

Три молодые женщины в наушниках быстро перетыкали провода с медными наконечниками и так же весело переговаривались: «Алло! Соединяю». «Занято, ждите». «Приняла, запрашиваю».

В углу у окна было потайное место, не видное от входной двери начальнику-«Коммутатору». Санек забирался туда со стулом и надевал такие же, как у всех, черные наушники; ему включали радио «Маяк», и он, слушая и мурлыча под нос, играл на подоконнике во всякие непонятные железные штучки, коих в радиоузле было много.

Еще он карандашом усердно выписывал на бумагу разные буквы из газеты. Буквы выбирал большие и жирные из заголовков, иногда – красные, праздничные. Нарисует несколько и бежит к маме: «А это какая буква? А эта?» Так и научился читать. После, уже в первом классе школы, обнаружилась проблема такого педагогического метода: хорошо читал он слова из печатных букв, а прописные путал или вовсе пропускал.

Если начальник уезжал на весь день, то Санек мог прогуляться по гулким коридорам, зайти на Почту на первом этаже и в магазинчик напротив: мама давала ему 10 копеек, и он покупал кубик «Кофе с молоком». Растворять кофе в кипятке никто не собирался, – кубик на сухую, медленно выгрызался всеми зубами по очереди, и кофейные крошки блаженно таяли во рту. И музыка лилась из наушников, и куда-то в снежной мгле спешили люди за окном, пробираясь меж сугробов.

Незаметно пролетал день, и снова по темным улицам мама тащила санки домой, оглядываясь под желтыми фонарями, не потерялся ли Санек.

Второй бутерброд давно закончился, захотелось горячего чаю. «Спросить бабу Мотю? – он посмотрел на закрытую дверь в комнату с Маринкой. – Вот мама сразу дала бы, а баб Мотя только ругаться будет».

Санек решил посмотреть, вдруг чайник еще не остыл, – он и сам бы тогда налил, он умеет. И сахар остался стоять в вазочке на столе! У него получится! Он сполз со стула и тихонько, чтоб не скрипели половицы, через комнату прокрался в кухню.

И остановился вдруг, забыв, зачем пришел: за кухонным окошком, выходившим к соседнему дому, вовсю полыхал огонь. Пламя! Огонь двигался, раскачивался в замерзшем окне, а когда что-то треснуло, то заискрился в морозных узорах. Санек понял, что так не должно быть, что это беда, что нужно срочно погасить огонь! Спичками баловаться нельзя! Кто-то не послушал, и вот..!

«Баб Моть!» – Санек тронул ее за рукав. Та с закрытыми глазами сидела на стуле, уронив вязание на колени. – «Баб Моть! Там огонь!» – потряс он ее настойчивее. Путаясь в тапочках, она бросилась за Саньком на кухню.

– Боже мой! Пожар! Пожар!!! – завопила во весь голос. – Соседи горят!

– Одевай скорее валенки, шапку, пальто. Да, без штанов!

Заплакала разбуженная Маринка.

С красными отблесками на лицах суматошно бегали в темноте и громко кричали люди. Тащили, выносили из огня узлы, мешки, стулья. Приехала пожарная машина, уперлась в забор светом белых фар. С крыши горящего дома лилась в огонь вода от таявшего снега, поднимая облака густого пара. С нашей крыши с грохотом скатился огромный сугроб, сразу погасив половину пламени.

Баба Мотя в валенках и пальто с голыми коленками качала на руках закутанную в одеяло Маринку. Санек сидел на каком-то узле с вещами, на островке, где папка машину ставит, и отрешенно наблюдал за суетой. Он был спокоен: папа с мамой были уже тут, сказали, что он молодец, они все молодцы, сказали сидеть здесь. Побежали заниматься делами.

Рядом на снегу стоял его «Рекорд» под стопкой пластинок. Санек подумал, что, наверное, ему должно быть холодно, и надо бы его, как Маринку, накрыть одеялом.

Лисичка, наверное, испугалась пожара и теперь не скоро прибежит с гостинцем.

Очень жарко. И шея, и ноги мокрые от пота: беспрестанно крутясь под одеялом, Санек весь упрел во сне. Остро пахло краской, – так же резко, как дедушка скамейку красил. И еще пахло игрушками в детском магазине.

Открыв глаза, Санек зажмурился от света, – он лился, казалось, отовсюду: два окна напротив друг друга, – большие, новые и чистые, – а с левой стороны косым углом на одеяло падал солнечный луч.

Пол завален узлами, сумками, чемоданами; из-под папкиного костюма коричневым лаком выглядывал краешек радиолы. Спустив ноги в носках, он подошел и потрогал ее деревянный бочек. Никого больше не было, но из двери позади комнаты едва слышалась приятная музыка. На маленьком столике стояли три знакомых кружки с торчащими из них ложками: папина и мамина были пустыми, а его – полная с чаем; рядом в блюдечке по центру светилось белое яйцо, на фарфоровый край облокотился бутерброд с сыром.

Сняв штаны с начесом и теплую рубашку, усевшись к окну за столик с чаем, Санек вспомнил, как он с мамой ехал в поезде из Серова. Такие же полки в два этажа, узорчатая пластмасса вместо обоев… Совсем не пахнет дымком от печки, да и нет ее нигде. Вот, железные трубы, к которым страшно прикасаться, какие они горячие; не надо даже обуваться, чтобы вставать на пол. Сейчас этот поезд стоял: не стучали колеса по рельсам, и не было вокруг галдящих людей. А где здесь уборная? Наверное, за дверью.

Санек вспомнил вчерашний пожар, как трещали бревна, летели искры в темноте и звенели стекла, а он сидел в снегу на этих вот узлах и чемоданах, укрытых старым пальто. Дальше были какие-то обрывки: теплая кабина машины, потом все искали лампочку, чтобы включить свет, чиркали спичками, – и он еще сказал сквозь сон, чтобы не баловались с огнем, – папка засмеялся, потом мама над ним укладывала его спать.

Сегодня все было по-другому, – радостно и весело, как он любил: за окном искрились сугробы, среди них стоял еще один поезд без колес. С другой, с солнечной стороны, на огромной белой поляне одиноко высился сарай из досок, и вдалеке, так же друг за другом, бежали по снегу вагончики. Это остановка? Это такая станция? Хорошо бы всегда так ехать, чтоб далеко-далеко! Ладно, папа с мамой скоро вернутся и все ему расскажут. Пока здесь все очень и очень нравилось, и он заулыбался.

Принявшись за бутерброд с неостывшим чаем и представляя, что едет в поезде, он с удовольствием раскачивался в такт то ли стучащих колес, то ли музыки, звучащей из-за двери.