Александр Калион – Санёк (страница 1)
Александр Калион
Санёк
САНЕК
– Лисичка… Как она до окна-то достает? Она даже больше, чем собака, что ли?
На морозном стекле отпечаталась лапка лесной жительницы. Шершавый подоконник старой краской впился в голые локти, лоб занемел от мерзлого стекла: забравшись с коленками на стул, Санек недоверчиво разглядывал темное влажное пятнышко на стекле.
Скоро скользнут, наконец, за окном тени, скрипнет калитка, и загремят по крыльцу ноги, обколачивая валенки от снега, – это вернутся из гостей мама с папой и дядя Арнольд с тетей Аллой. Снова всем станет хорошо и спокойно. Будет как всегда. Как вчера.
Вчера был Новый Год. Проснувшись утром, Санек нашел под елкой на кусках ваты настоящий подарок в прозрачном хрустящем пакете: повязанный голубой ленточкой, – через него проглядывали глянцевые фантики шоколадных конфет, печенье в хрустящей обертке и большое красное яблоко; сверху желтели два мандаринчика. Потянув за атласный кончик, он аккуратно освободил ленточку, сложил и убрал под подушку. Из пакета дыхнуло вкусным и веселым праздником; сунув лицо в хрустящий целлулоид, он погрузился в эти запахи, угадывая и различая волнующие ароматы.
– Ну что, все проспал? Эх ты! Вот только что лисичка была! – из кухни вышел отец в широких брюках и белой майке. Он лоснился свежевыбритыми щеками, через плечо висело вафельное полотенце. – Гляди, постучалась лапой в окно, спросила тебя и побежала дальше подарки разносить. Тебе вот оставила.
Санек никогда не видел живых лисичек, лишь помнил картинку из книжки, где та под большой елкой сидит, а на елке – ворона. Папка говорит, что на рыбалке всегда ее встречает. Лисичка спрашивает: «Как там маленький Саша, не балуется? Хорошо себя ведет? Передай ему гостинец». Папка приносит черствую корочку хлеба с солью и маслом, погнутую морозом, и этот заскорузлый кусочек был ему вкусней и желанней белого московского батона. Папа шофер, у него зеленый бортовой ЗиЛ, – он ездит в Москву в командировку и привозит оттуда белые булки.
– Бабушка Мотя! Отрежь мне кусочек белого батона с маслом!
В соседней комнате живет папин брат Арнольд с женой и дочкой, маленькой Маринкой. Недавно к ним издалека приехала бабушка, чтоб няньчиться, пока все на работе, и заняла его место на печке. А Саньку отправили в большую комнату, где за занавеской папа с мамой спали.
Через приоткрытую дверь баба Матрена мельтешила спицами, укачав Маринку: «Тише ты! У тебя подарок есть. Или уже кончился? – «Не, еще осталось маленько, я берегу. Ну, баб Моть, отрежь! И сахаром мне посыпь!»
Если честно, то подарок сильно похудел, остались леденцы и красное липкое яблоко в сладких крошках от печенья, и еще конфета, самая большая и главная – «Мишка на Севере». Когда он ее съест, то фантик сложит, как будто она целая, и повесит на елку.
Батон с сахаром тоже вкусный; когда он мягкий, – его и без сахара можно есть. Саньке всегда достается загорелая горбушка: папка громко бибикает с улицы, заходит в комнату с командировочной сумкой, достает из нее хрустящий батон и отламывает Саньке краюху: «Держи! Прямо из Москвы тебе!»
На узенькой кухне Санек стоит за спиной бабы Моти, пританцовывает на носках, заглядывая поверх стола, наблюдает, как та режет батон: «Потолще мне режь! Или тогда два давай!». «Шел бы ты спать. Чего удумал на ночь глядя? Два ему…» – ворчит бабушка. «Не, я маму с папой буду ждать».
Мерцает за окном фонарь у «Чайной», почти напротив их дома. Здесь дорога разделяется, оставляя свободный клинышек перед высоким дощатым забором. На клинышке папа машину ставит, когда на обед приезжает или из Москвы. «Город Конаков, улица Лиговка, дом сто двадцать три», – мама заставила его выучить наизусть, «чтоб не потерялся». Не отрываясь, он вглядывается за поворот улицы, за границу света от желтого фонаря: там низенькие дома придавлены сугробами, узкие окна тлеют угольками от папироски. Санек бережно, губами подхватывая крупинки сахара, надкусывает кружок батона. Масло мягко тает во рту.
Наш Тузик не достал бы до окна, даже встав на задние лапы! Но сейчас под окном снега много намело, – или достал бы? Санек вспомнил своего веселого пса, его дружеское повизгивание и теплый шершавый язык. Это было еще в Серове, на Урале. Он вдруг испугался, что забыл тот старый адрес, которому его учила мама. Тузика помнил, детский садик свой помнил, старый длинный дом с двумя крылечками, – взрослые называли его «барак». «Где ты живешь, Саша?» «В городе Серове…» А дальше – никак не вспоминалось. Даже жевать перестал. «На Бойне», – радостно нашелся с ответом, – запасной адрес слышал от взрослых. И успокоился.
Это такое место за оврагом на краю города, по дороге на аэродром, – два длинных барака: один наш, другой – Сидинкиных, – у них на лужайке распласталась шкура медведя с головой и страшными злыми глазами. Этот медведь иногда снится Саньке: молча тот идет к нему с недобрым взглядом исподлобья – злой и хитрый, и нигде ты от него не спрячешься, всюду тебя найдет. Припомнив этот страх, Санек обернулся, оглядел комнату и, не обнаружив там следящих за ним глаз, коротко вздохнул.
Дедушка Юлиус, у которого под крылечком жил Тузик, делал самые вкусные бутерброды. Завидев Саньку из окна, он выходил на крыльцо и бормотал сипло: «Саша! Хочеш исть хлеп? – дедушка плохо говорил по-русски, еще и задыхался. – Какой твой будет севодня? Пот сол или сукер?» «Под соль» – означало хлеб с подсолнечным маслом и солью, «Пот сукер» – такой же кружок хлеба, только кропленый сверху водичкой и посыпанный сахаром. Хлеб в Серове был только серый, некрасивый, клеился к зубам и набивался в десны. Но Саньке чаще доставалась горбушка, где корочка была подсохшей и хрустящей, и не липла во рту. Дедушка выносил «хлеп под сол», садился на лавочку и закладывал ногу на ногу; Санек тут же залезал на приготовленные ему «качели», получал краюху в растопыренные пальцы, другой рукой хватался за дедову коленку и с восторгом подлетал на его ноге под отчаянный лай Тузика. А дедушка, когда был в «особом настроении», в такт «качелям», задыхаясь, сквозь слезы заводил озорную песенку, похожую на смешную тарабарщину.
Было весело; выбегала на крыльцо бабушка Поля в фартуке и мокрой тряпкой замахивалась на деда: «Вана лолл, пусти его, он крошка давится». «Ята минд рахуле, вана кяру», – отвечал дед меж словами песенки. Они шутили, переругиваясь на своем языке. Санек знал, что «Вана лолл» и «Вана кяру» – это ругательства не обидные: «старый дурак», «старая телега», – их можно говорить. Он уже знал такие словечки, за которые в садике сразу же в угол ставят, которыми только пьяные дядьки ругаются.
Когда все собирались за столом и пили крепкое вино, дедушка заводил сипло: «Шумел калмыч, терефия сакнулиса». Санек однажды спросил у отца: «Калмыч» – это вино»? Папка рассмеялся: «Шумел камыш, деревья гнулись. А ночка темная была». Это русская песня, не эстонская».
«Улица Каквинская», – вдруг Санек вспомнил серовский адрес. Однажды он с мамой возвращался домой из садика по этой улице, – был ему в тот день День рождения, и мама одной рукой держала его, а в другой несла новый трехколесный велосипед, весь еще обмотанный серой бумагой. Дорога была длинной, и они весело разговаривали. Переходя овраг перед Бойней, вдруг с ветки близко и громко крикнула ворона: «Каррр!» Санек остановился и тут же передразнил: «Каррр!», чем сильно ту напугал. С того дня любое слово с буквой «р» он произносил с гордостью и удовольствием.
Потом они с мамой долго ехали на поезде, а папка встречал их в Москве на вокзале; и еще они по ямам тряслись на зеленом грузовике, добираясь в «Конаков», и стали жить в этом доме на улице Лиговка. Потом приехали дядя Арнольд с женой, папка привез большое радио с пластинками, и стало очень шумно и весело. Радио «Рекорд» поставили на самое видное место – на желтом комоде у окна, – и накрыли его вышитой салфеткой.
Санек провел пальцами по светлому ряду звонких костяных клавиш, по косой надписи на тканевом фасаде, коснулся больших и важных ручек. Очень захотелось включить и поискать сквозь шумы, мяуканье и свист ту волшебную, слышанную однажды музыку, растрогавшую его до слез. Снова волнующе запахло бы разогретыми лампами, и он позабыл бы обо всем на свете. Санек посмотрел в сторону комнаты со спящей Маринкой и снова вздохнул.
А вчера был Новый Год! Ему разрешили ставить в проигрыватель пластинки! Вот было здорово! Санек сам выбирал из стопки черный диск, ловил дырочкой в середке торчащий пенек на резиновом круге, нажимал рычажок и аккуратно, как папа учил, опускал белую шею гуся с иголкой на край крутящегося черного озера. Пошипев и щелкнув, радио вздыхало первыми звуками, и это было волшебно. Родители с гостями громко разговаривали, чокались, смеялись за столом, а Санек, свесив ноги, счастливо восседал на старом комоде рядом со своим теплым другом.
«Санек, давай «Кукарачу»! – выкрикивал кто-то из гостей. Санек расплывался в улыбке, отставлял стакан с компотом на холодный подоконник, отряхивал ладошки от крошек и вытаскивал из стопки нужный конверт, – он их быстро выучил. На первых тактах народ, гремя стульями и табуретами, выбирался из-за стола и принимался очень смешно танцевать.