Александр Иванов – Пес Империи (страница 3)
«Теперь – к детям, – Франц откинулся на спинку трона, его костлявые пальцы принялись монотонно постукивать по гладкому, холодному обсидиану. – Ты пойдешь за ними. Будешь наблюдать. Но не как страж. Как судья. И как палач.»
Он сделал паузу, давая невысказанному ужасу этого приказа обрести прочный вес.
«Моя воля неизменна. Аннабет должна выжить. Но она должна понять, что мир не состоит из книг и песен. Пусть увидит кровь. Пусть увидит предательство. Пусть заглянет в самую бездну человеческой подлости и поймет истинную цену власти, которую она будет держать своим браком. Но она возвращается сюда живой. Не тронутой душевно – это невозможно, да и не нужно, – но физически невредимой.»
Глаза императора сузились, превратившись в две щелочки, из которых струился ледяной свет.
«А что до сыновей… Ты определишь, кто из них наиболее достоин. Не самый сильный в бою. Не самый хитрый в интригах. А тот, в ком есть всё: и сила, и ум, и воля, и безжалостность, чтобы нести это бремя. Тот, кто больше всего похож на меня. Остальные… умрут. Ты проследишь за этим. Естественная смерть в бою… или нет. Мне всё равно. Но ты убедишься, что только один вернется с победой. Или не вернется вовсе, если окажется недостойным.»
Это был приказ на фильтрацию. На отбор через жестокость и предательство. Вернер должен был не просто убить лишних, но и выбрать, кого оставить. Он должен был заглянуть в самые потаенные уголки душ наследников и найти ту самую искру безжалостности, которую император признавал своей.
Вернер склонил голову. Движение было отточенным и почтительным.
«Ваша воля будет исполнена. Я определю достойного. Аннабет будет жива. Остальные сыновья умрут.»
Никаких вопросов. Никаких просьб о прояснении критериев. Император сказал «похож на меня». Для Вернера этого было более чем достаточно. Он годами, днями и ночами наблюдал за Францем. Он знал эту меру холодной безжалостности, стратегического расчета и железной воли лучше, чем кто-либо другой в Империи.
Развернувшись, Вернер сделал шаг вглубь тени за троном. Воздух сгустился, задрожал, зазвенел незримым напряжением, и его силуэт распался на мириады темных частиц, исчезнув без следа и звука. Он не пошел к воротам, не сел на лошадь. Он просто переместился. Его миссия началась. Он отправился на военную тропу, чтобы стать незримым участником четырех кампаний, судьей, палачом и архитектором судеб в одном лице. Тенью, решающей, кому из принцев крови суждено стать императором, а кому – лечь в холодную, безвестную землю.
Уголок губ Франца дрогнул в подобии усмешки, лишенной всякой теплоты и человечности. Это была усмешка солидарности с тем, что он сам же и создал, и в которой таилась старая, как его корона, горькая зависть. Он позавидовал Вернеру. Не его силе, не его преданности, а той пустоте, что была его сутью. Вернер не знал эмоций. Он просто не понимал их, как не понимают цвета слепые. Францу же пришлось погасить в себе все человеческое, все теплое и живое. Задушить, уничтожить, сжечь на алтаре власти каждую слабость, каждую жалость, каждую привязанность. Это была ежедневная, мучительная, кровавая работа. Вернер же родился для этого, или, вернее, был перерожден в этом аду.
И память, словно проклятие, накатила вновь. Не яма с трупами. Не первый плащ. А первый настоящий, по-настоящему чудовищный приказ. Тому, кто уже прошел четыре года жесточайших, изнурительных тренировок и превратился из дикого зверька в отточенный, смертоносный клинок. Одиннадцатилетний Вернер стоял перед ним – прямой, собранный, с пустыми глазами, в которых отражался только его господин и больше ничего.
Мятежный барон, его семья – молодая, красивая жена, двое сыновей-подростков – были приведены в сырой, темный подвал дворца. Франц хотел проверить предел. Готов ли он на ВСЕ? Не на убийство в бою, в пылу сражения, а на холодную, целенаправленную, осознанную жестокость. На уничтожение невинных.
«Вернер, – сказал он тогда, и его голос прозвучал хлестко и громко в каменной, давящей тишине подвала. – Этот человек мыслил о предательстве. Сначала убей его сыновей. Убедись, что он видит. Понял? Он должен видеть. Потом убей его самого. А после… его жену.»
Он ждал. Ждал малейшего колебания, тени вопроса в этих глазах, дрожи в руках, признака тошноты. Ничего. Абсолютно ничего.
Вернер просто кивнул. «Так точно.»
И он приступил к работе. Методично, без злобы, но и без сожаления, без отвращения. Он не торопился и не медлил. Движения были эффективными, смертоносными, отработанными до автоматизма. Сначала старший сын, потом младший. Барон рыдал, проклинал, умолял, бился в цепях. Вернер не реагировал. Он просто следил, чтобы отец все видел, как и приказано. Потом затих и сам барон, его разум не выдержал. И затем… его жена.
Франц наблюдал, и внутри него что-то сжималось в тугой, ледяной ком. Он видел, как одиннадцатилетний мальчик выполняет чудовищный приказ с холодной, бездушной точностью автомата. Не было ни садизма, ни отвращения, ни смущения, ни любопытства. Была лишь работа. Чистая, безличная работа. И в тот миг Франц испытал не гордость, а первобытный, леденящий душу ужас. Ужас от понимания, с чем он столкнулся. Это не был человек. Это было нечто иное. Идеальное, абсолютное, лишенное совести орудие.
И тогда же пришло и другое понимание – ослепительное в своей ясности, пьянящее в своем ужасе. С этим орудием ему покорится все. Весь мир.
С того дня Империя и впрямь стала расти как на дрожжах. Вернер проскальзывал сквозь стражу в спальни вражеских полководцев и оставлял их задушенными их же шарфами. Он находил ростки гнили в самой империи – коррумпированных чиновников, зарвавшихся аристократов – и срезал их без суда и следствия. Он выполнял любой приказ. Любой. От многосуточных, изощренных пыток, чтобы выведать секреты, до соблазнения доверчивых жен и дочерей врагов, чтобы получить рычаги влияния. Он был тенью, молотом, ядом и соблазном. И все – без единой эмоции, без тени сомнения.
Император тяжело вздохнул и закрыл глаза, насильственно отсекая воспоминание. Оно было нужно ему как горькое напоминание. Как подтверждение правильности его выбора. Вернер был чист. Абсолютно чист. А ему, Францу, предстояло до конца своих дней нести груз той самой человечности, которую он в себе подавил, но которая, словно проклятие, все еще тлела где-то в глубине, напоминая о себе по ночам.
Глава 3. Наследники
Гостиная наследников, прозванная в узком, опасливом кругу «Залом четырех судеб», тонула в тревожном полумраке. Громадный камин жадно пожирал поленья, но его жар, казалось, был бессилен против холода смерти и страха, сковавшего сердца собравшихся. Воздух был густ и тяжел от невысказанных мыслей, затаенной ненависти и всепоглощающей жажды власти.
Георг, старший, стоял спиной к огню, заслоняя пламя своим широким, могучим торсом. На его грубом, обветренном лице застыла презрительная, надменная усмешка.
«Ну что, братья, сестра? Отец решил устроить нам потеху. Одна армия против Тиллиана? С их проклятым архимагом? Это не испытание. Это смертный приговор для идиота.»
Филипп, младший, нервно теребил рукав своей дорогой мантии с вышитым знаком Академии. Его глаза, слишком большие для юного лица, пылали смесью детского страха и юношеского азарта.
«Архимаг… Говорят, он может испепелить целый легион одним жезлом. Но я изучал контрзаклинания! Я могу… я мог бы попытаться создать щит…»
Аннабет, бледная как полотно, сидела в глубоком кресле, кутаясь в шелковый, невесомый шарф, словно он мог оградить ее от жестокости мира. Ее прекрасные, ясные глаза стояли полными слез, готовых хлынуть в любой миг.
«Зачем ему это? Зачем сталкивать нас, как петухов на арене? Мы же семья…»
Филлио, средний, неспешно, с наслаждением помешивал темное, густое вино в хрустальном бокале. Его лицо являло собой невозмутимую, отполированную маску.
«Семья, милая сестра? – его голос был мягок, как шелк, и остер, как отравленная бритва. – Семья – это мы. А трон – он один. Отец не сталкивает нас. Он предлагает проявить себя. И он прав в одном: в одиночку мы обречены.»
Георг фыркнул, его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по младшим с нескрываемым презрением.
«Объединение? С кем? С тобой, паук, который будет плести паутину у меня за спиной? С мальчишкой-заклинателем, который сгорит за миг до первой атаки? Или с ней?» Он грубо кивнул на Аннабет. «Отец хочет видеть ее живой и невредимой. Иными словами – обузой.»
Конец ознакомительного фрагмента.