Александр Иванов – Кто мы? Голос из бездны (страница 4)

Но некоторые вопросы остались без ответа. И чем больше мы узнаём, тем острее они встают.

Как возникла первая жизнь из неживой материи? Эволюция объясняет, как из простого получается сложное. Но она не объясняет, как из ничего получилось хоть что-то. Как из бульона химических элементов собралась первая самовоспроизводящаяся молекула?

Как возникла информация в ДНК? ДНК — это не просто химия. Это код. Инструкция. Программа. В каждой клетке вашего тела записана информация, сопоставимая по объёму с многотомной энциклопедией. Откуда взялся этот код? Кто или что написал первую строчку?

Как объяснить скорость появления новых форм? Кембрийский взрыв, о котором мы будем говорить в следующей главе, показывает, что эволюция может идти не постепенно, а рывками, взрывами. Почти все современные типы животных появились за удивительно короткий (по геологическим меркам) промежуток времени.

И самый главный вопрос: как материя породила сознание? Как электрические импульсы между нейронами превращаются в чувство красоты, в любовь, в угрызения совести, в вопрос «Кто я?». Естественный отбор объясняет, почему полезно отличать красный цветок от зелёного. Но он не объясняет, почему мы осознаём красный цвет. Почему мы не просто реагируем на стимулы, а проживаем это как субъективный опыт.

Дарвин и Эмма: спор о душе

Чарльз женился на своей кузине Эмме Веджвуд. Это был счастливый брак. Десять детей, уютный дом в Дауне, долгие вечера у камина. Эмма была умна, образованна, любила музыку и — глубоко верила в Бога. Для неё спасение души было не метафорой, а буквальной реальностью.

Представьте себе эту сцену. Чарльз работает над рукописью, которая, как он сам понимает, подрывает основы веры миллионов людей — включая его собственную жену. Он знает, что каждая написанная страница причиняет ей боль.

Эмма писала ему письма. Одно из них, вскоре после их свадьбы, сохранилось. Она мягко, но твёрдо просила его не отвергать веру. Она боялась, что наука уведёт его от Бога, а значит — от неё, от их вечной встречи после смерти. Для неё это был вопрос вечности.

Чарльз хранил это письмо всю жизнь. Он не выбросил его, не забыл. Он написал на нём карандашом: «Когда я умру, знайте, что я много раз целовал это письмо и плакал над ним». Он любил её. Но он не мог остановиться.

Вот что значит жить на разрыве эпох. Ты любишь человека — и одновременно разрушаешь его мир. Ты хочешь быть честным перед наукой — и не можешь быть честным до конца с самым близким человеком. Дарвин так и не стал атеистом в полном смысле. Он называл себя агностиком. Но Эмма до конца жизни надеялась, что перед смертью он примет Бога. Этого не случилось.

Эта личная драма — ключ к пониманию того, почему Дарвин так долго молчал. Дело было не только в страхе перед коллегами или церковью. Дело было в любви.

Что Дарвин не знал о ДНК

Дарвин рассуждал о «частицах наследственности» — он называл их «геммулами». Он думал, что каждая клетка тела выделяет мельчайшие частицы, которые собираются в половых органах и передают признаки потомству. Это была красивая догадка. И она оказалась неверной.

Настоящий ответ нашёл монах по имени Грегор Мендель. Он работал в тиши монастырского сада в Брно и экспериментировал с горохом. Мендель показал: признаки передаются дискретными единицами, которые мы теперь называем генами. Доминантными и рецессивными. Его работа была опубликована ещё при жизни Дарвина, но Дарвин её не читал. Два гения, современники, разминулись на расстоянии вытянутой руки.

А потом пришли Уотсон и Крик и показали: наследственная информация хранится в двойной спирали ДНК. Это молекула, состоящая из четырёх «букв» — нуклеотидов А, Т, Г, Ц. Их последовательность — это инструкция по сборке организма.

И вот тут возникает первая странность, которую сам Дарвин не мог предвидеть. ДНК — это код. Буквально. Это система записи информации, похожая на компьютерную программу или на текст. В каждой клетке вашего тела — около трёх миллиардов «букв». Если распечатать геном человека в виде книги, получится библиотека из нескольких тысяч томов.

Откуда взялась эта информация?

Дарвиновский механизм — случайные мутации плюс отбор — может объяснить изменение уже существующей информации. Но он не объясняет возникновение первой осмысленной генетической программы. Это как если бы вы сказали, что, переставляя буквы в книге, можно со временем написать новую книгу. Но кто написал первую книгу?

Учёные до сих пор спорят о происхождении жизни — абиогенезе. Есть эксперименты, показывающие, что в условиях древней Земли могли возникать аминокислоты. Но от аминокислоты до самовоспроизводящейся клетки с ДНК — дистанция космического масштаба. Как будто вы нашли кирпич и утверждаете, что из него сам собой, без архитектора, построится небоскрёб.

Пауза перед погружением

Мы стоим на пороге.

В этой главе мы обрисовали теорию Дарвина. Мы отдали ей должное. Это база, с которой начинает любой современный разговор о происхождении человека. Отрицать эволюцию целиком — так же глупо, как отрицать, что Земля круглая.

Но мы также заметили, что в этой базе есть трещины. И нам предстоит в них заглянуть.

В следующей главе мы будем делать то, за что меня, возможно, проклянут биологи-ортодоксы. Мы будем задавать неудобные вопросы. Мы будем считать вероятности. Мы будем рассматривать «кембрийский взрыв» и «пропавшие звенья». Мы будем искать пределы возможностей случайных мутаций. Мы поставим теорию Дарвина на паузу и внимательно проверим её на прочность.

Не для того, чтобы её разрушить. А для того, чтобы понять: может быть, мы чего-то не знаем? Может быть, механизм сложнее? Может быть, естественный отбор — это часть большой картины, но не вся картина?

Я прошу вас отнестись к этому спокойно. Мы не выбираем лагерь. Мы не кричим: «Дарвин ошибался!» Мы говорим: давайте посмотрим на факты, которые не укладываются в схему. Давайте будем честными до конца. Даже если это разрушит наше спокойствие.

Потому что настоящая наука — это не догма. Это умение смотреть на неудобные факты и говорить: «Хм, я этого не понимаю. Давай разбираться».

Именно этим мы и займёмся.

Готовы? Тогда вперёд. В зону турбулентности.

Глава 2. Зона турбулентности: неудобные вопросы

В первой главе мы неторопливо прошлись по палубе "Бигля", послушали спор Чарльза с женой, заглянули в чашки Петри к бактериям Ленски. Мы видели силу и стройность дарвиновской теории, признали её гениальность. И это было правильно. Нельзя критиковать то, чего не понимаешь. Нельзя рушить стену, не изучив её кладку. Мы изучили.

Но теперь мы покидаем солнечную палубу. Мы спускаемся в машинное отделение. Туда, где жарко, шумно и пахнет машинным маслом. Туда, где находятся механизмы, которые должны работать идеально — иначе весь корабль пойдёт ко дну. И сегодня мы будем проверять эти механизмы на прочность. Без гнева и пристрастия. Просто смотрит на факты и задаём вопросы. Неудобные вопросы.

Сразу предупрежу: читать эту главу будет немного тяжелее, чем первую. Мы полезем в дебри палеонтологии, биохимии и теории вероятностей. Но я обещаю: оно того стоит. Потому что, когда вы закроете последнюю страницу этой главы, мир уже не будет казаться таким простым и однозначным, как раньше. А это и есть главная цель нашего путешествия.

Итак, пять главных проблем. Пять ударов в колокол. Пять поводов задуматься.

Начнём с самой древней, самой глубокой и самой загадочной. С того, что палеонтологи между собой называют "Кембрийским взрывом", а за глаза — "самым неудобным фактом в истории биологии".

Удар первый: когда эволюция нажала на газ

Представьте себе театр. Занавес поднимается медленно-медленно. Проходит час, другой, третий. На сцене почти ничего не происходит. Какие-то тени мелькают в глубине, какие-то одинокие фигуры бродят без видимой цели. Вы начинаете скучать, поглядывать на часы, думать о буфете. И вдруг — БАХ! — занавес взлетает до самого верха, и на сцене оказывается весь актёрский состав разом. Все в ярких костюмах, все поют и танцуют, играет оркестр, свет прожекторов слепит глаза. Вы потрясены. Вы аплодируете стоя. Но где-то в глубине души недоумеваете: а где, собственно, развитие сюжета? Где второй акт? Почему все герои появились одновременно и без предупреждения?

Примерно так выглядит история жизни на Земле, если смотреть на неё через палеонтологическую летопись. И это не моя метафора. Это научный факт, известный уже полтора столетия и до сих пор не получивший окончательного объяснения.

Земля сформировалась около 4,5 миллиардов лет назад. Первые признаки жизни — примитивные бактерии и археи — появились где-то 3,5-3,8 миллиарда лет назад. И дальше наступила невероятно долгая, невообразимо скучная пауза. Почти три миллиарда лет — вдумайтесь в эту цифру! — на Земле не происходило ничего принципиально нового. Бактериальные маты, строматолиты, одноклеточные организмы. Всё. Никакой сложности. Никаких многоклеточных. Никаких тебе ракушек, рыбок, червячков. Планета была гигантским микробиологическим супом.

Первые многоклеточные появляются около 600 миллионов лет назад. Это так называемая эдиакарская биота. Странные, мягкотелые, ни на что не похожие существа. Они напоминают то ли растения, то ли грибы, то ли нечто среднее. У них нет глаз, нет ртов, нет конечностей в привычном понимании. Они лежат на дне океана и впитывают питательные вещества всей поверхностью тела. Учёные до сих пор спорят, можно ли их вообще считать животными или это какая-то отдельная, тупиковая ветвь эволюции.