Александр Иличевский – Из судового журнала (страница 6)

Море ночи

Вот пещера с колодцем внутри, полным зеркала ночи. Мир – это камера обскура, в которой незримое преображается в колодце, чтобы поклониться морю ночи. В море затонули души, и оно так похоже на память, с позабытым в ней напевом. На поверхности колодца я пишу свое имя. О, как интересно покинуть эту пещеру и примкнуть к воинству правды, стоящему лагерем на скале заката. Сила, усталость, безразличие и жажда любви – все при тебе, никуда не делось. Но своя ноша отныне не давит. Острова теперь вместо облаков летят, и я отпускаю с ними свои руки.

Облака ночью

Небо состарилось. Отныне не ждать друзей – вот что оно говорит. Ни того, что сейчас на Гудзоне, ни того, что бредет по пляжу близ Яффо, ни того, что уже никогда, никогда не заглянет тебе в глаза, чтобы сказать: «Что-то ты грустный, старик, что случилось?» Облака гладят теперь мое тело. Так низко спустилось, чтобы сродниться окончательно с временем, обрести его плотность. Остались только верные решения, больше не из чего выбирать. Поступки теперь пахнут морской солью. Как и одиночество. Душа теперь стремится только за горизонт, превращаясь в закат, в беззвучные зарницы. Скоро звезды сойдут на землю, будут стоять огненными горами. А люди будут бродить между ними, дивясь, как преодолеть перевал и не заблудиться.

Крабы

У меня есть свое тайное побережье, гавань, к вечеру становящаяся пустынной. В сумерках из небольших отверстий в песке там и здесь появляются глаза на ниточках. Это крабы выходят поживиться, пропесочить мусор, оставленный отдыхающими. В гавани, если плавать с маской, можно увидеть поваленный лес гранитных колонн, волнорезы, изваянные когда-то из особого бетона, замешанного на пепле Везувия. Можно ступить на стертую прибоем лестницу, ведущую в глубины морского царства. На песке этой бухты когда-то я написал твое имя. С тех пор оно превратилось в золото заката и стало вечным. Так глубоко эта бухта запрятана в сердце. Так многое мне еще нужно ей прошептать в ночи, под звездами, и она услышит.

Лодки

Те, кто долго смотрит на звезды, не могут никак проснуться. Утром идешь к морю на поклон. Морская вода еще помнит вечность, которой отныне нет. Горизонт стерт. Улицы, площади заросли травой. Статуи ожили и сошли с постаментов. Собираясь группами, они играют в мраморный мяч или на берегу собирают ракушки. Стерты даты и имена. Губы не могут ничего нащупать. Все затерялось среди дикой природы. Только деревья еще помнят свой разум. Тела превращаются в лодки. Паруса наполняются вечерним светом. Свет исчезнувших звезд достигает небосклона.

Проиcшествие

Однажды в Крыму я плыл вдоль скалы, подо мной шла отвесная пропасть лазури. Как вдруг из глубин вышвырнуло пласт ледяной воды: всплыл линзой. Так бывает у отвесных берегов. Что было делать? Только яростно плыть. Вот и время сейчас – это всплывшая доисторическая вечность, она смешана с дыханьем Коцита. Как и тогда – лишь остается набрать скорость, пока судорога не свела тело, и выплыть.

Поиски

Всегда завидовал спелеологам. Всегда мечтал найти Платонову пещеру. Сердце замирало от рассказов, как где-то там на страшной глубине, в родильном сифоне, в щели перехода не повернуться, не понять, где верх, где низ, и тогда приходится выдыхать, чтобы хоть немного, еще чуть протиснуться в толщу. Поиски идей напоминают те же приключения. Столько я оставил реальных пещер позади нетронутыми с их лампой Аладдина, предпочитая древний свет солнца. Сизые лавры, снежные олеандры – под ними внизу у скал сверкает море. Одежда скользит по наготе, подобно сну, покинувшему нас. Аромат сосны и тишина рождают женщину. Так много золота кладет к ее ногам закат. Закроем окна, и в результате она приближается. Сети мокрых волос, пахнущих «Шанелью». Ты весь – сначала серебряная струйка в глине потемок, ясный и новый, и превращаешься в ливень.

Посланники

Есть люди, состоящие из одного только света. Они живут на солнце, которое иногда снится – в особенных снах, и они реальней утра. Однажды я проснулся на берегу моря, посреди ночи – начался шторм. Потом долго брел по камням. Волны грохотали белыми призраками. Как вдруг наткнулся на мертвого дельфина. Я тогда поднялся в предгорья, где не слышно было гула моря, и отлично выспался в дубовой роще. Вот тогда мне впервые и приснился тот народ, что живет на солнце. Когда-то его посланники находились среди защитников Трои и Сталинграда, я видел, как их фигуры отражались в боевых щитах, как они расхаживали среди горящей, разлитой по Волге нефти. Как протуберанцем окутывали падающий истребитель. Мы казались им дикими чудовищами, и они всегда возвращались обратно, эти люди, состоящие из одного только света.

Письменность муравья

Ждут берега, сосны и дюны, звезды бледнеют от нетерпения. Время писать от лица муравья. Больше нет ветряных мельниц – одни великаны. Время оставить дела, вытряхнуть карманы. Освободиться от памяти, использовать стрелку часов как меч. Время обнять. Время петь, чтобы путник на заброшенной дороге услышал и остановился. Время не оглядываться, как на узком мосту через пропасть. Время прибраться в тронных залах облаков. Время холодного огня и время нераспечатанных известий из прошлого. Я всегда побаивался головоломок – вдруг какая-нибудь из них сложится и я узнаю твое имя.

Центр

Долгие годы он смотрел в одну точку, глядя, как удаляются пристанционные строения, как пробегает березовая роща, как спешат по тропинке люди, обреченные на длинную жизнь. Может быть, они научатся точно так же жить без компромисса, без упрека, без героев, без личного сердца, как будто и не рождались, – а что, надо попробовать, надо перебиться с хлеба памяти на воду забвения.

А еще Италия, так важно знать эту страну городов. Как важно также заняться чем-нибудь, что не пришить к реальности, то есть к березовой роще. Это залог долгой счастливой жизни. Все сойдет на нет, как цунами. Поклянемся же добраться до конца платформы. Как счастливо бывает спрыгнуть, полететь кубарем в клевер, ромашки, репей. Каждый помнит аромат из билетной кассы: нагнешься к окошку – и услышишь запах бумаги, новизны, щелкнут клавиши, и будущее приблизится с легкой одышкой, влетая в тамбур дирижабля, идущего по проводам. Теперь вечность въезжает в город на осле. Императоры, тираны, власть вообще замерла, потому что время больше не держит ее, как вода капли ртути. Смирный ослик дотягивается губами до ветки оливы. Гравитация отменена, выпрямляется осанка. Центр пойман, и все теперь двинулось с места.

Выбор

Зимой зима не снится. Зима зимой не для людей. Упражнение в мире без человека. Войне лишь зиму выбирать. Лыжня по замерзшей Оке в заснеженных соборных берегах вас приведет в потусторонние края меж черных полыней под снегом. И время потечет другое. Особенно если залечь в землянку, растопить печурку и видеть звезды, висящие над Южным полушарием. Так долго мимо все текло. Заснеженные поля лежат внутри. Следы на насте не распутать. Память подобна подледному лову. Над ней небо, в котором реет облако, как знамя невинности. Какая тишина. Теперь живу у подножия Горы Волхвов. Легенда говорит, что именно оттуда волхвы, потерявшие было из виду Вифлеемскую звезду, узрели ее вновь. На склоне горы стоит монастырь, построенный еще крестоносцами и посвященный пророку Илье. Где-то здесь же Мария спешилась с ослика, почувствовав схватки. Сегодня в монастыре звучал колокол – мерно, широко, звук лился поверх иерусалимских холмов, над ними проступали звезды. В монастыре фрески глубоко синие, как небо в тот час.

Ожидание

Эпоха заключена в мраморных глазах статуй. Грядущее освещено нестерпимым светом. Иногда нужно прищуриться, чтобы он не сильно слепил и можно было хоть что-то разглядеть. Но как же трудно статуям сомкнуть веки, чтобы увидеть синюю лодку посреди залива. А в ней незнакомца. Он вытаскивает рыбу и чуть погодя ставит парус. Как же заждались мы в зеркальной пустоте. В этой таинственной стране, полной ожидания и света.

Талисман

Передо мной нагое солнце в кронах леса, растущего на склонах гор. Крыши домов – мастерские, где завершается полотно заката. Луна потом восходит, как воспоминание – в то время, когда память перемалывает жизнь. Все превратится в звезды. Память похожа на потусторонний мир. В нем есть роза, и все предметы пишутся с большой буквы. Люди теперь одиноки настолько, что статуи наполняются кровью, чтобы люди не были одни. Самый сильный талисман в такие времена – гвоздь распятого. Потому археологи и не находят в могилах распятых людей ни единого гвоздя: их забирают мастера амулетов. Мир иногда нас видит в своих снах. Когда он пробуждается, как сейчас, мы не находим себе места, разбредаясь в поисках заветных гвоздей.

Лист

Лавры, олеандры, скала и море. Серебристый эвкалипт впитывает свет луны. Ночь вытесняет дыхание. Наконец планета снимает повязку с глаз и жмурится от рассвета. Люди, превратившиеся в статуи. Холодные лучи солнца. Стихи похожи на дерево, растущее из скалы. Бумага в такие времена становится зеркалом, обращенным в прошлое с точностью, не достижимой ни памятью, ни рождением. Струйка времени пропала в белой бездне. Ты пытаешься различить в ней свой собственный голос. Растраченные видения – твой клад. Начало и конец безразличны друг другу. И тем более к тебе. К твоим странствиям, твоим дням и ночам, к горю и любви, обидам и радостям, все это – бессмысленная груда, если ты не вверишься этой пустоте. Откажись обрести в ней свои утраты: юность и старость – все, что было отдано этому белому листу бумаги.