сидят на корточках, зорко
всматриваются в кристальную
сердцевину Храма.
Они неподвижны и настороженны,
готовы повиноваться.
Тальпиот благоухает
свежевыстиранным бельем.
В садах переливается дрозд.
В тишине женщина
закрывает руками лицо.
Тишина вылизывает ей глаза
теплым шершавым языком.
Далеко за пустыней,
чьи горы парят над востоком,
утопая в наступающей ночи,
в сердце морей – по дну
Мертвого моря
тоскует моя душа –
и, наконец, разглядев ее, керубы,
вдруг снимаются с места.
Их крылья застилают глаза.
Замешательство на Котеле
в Йом Киппур: японская туристка
упала в обморок. Над ней
склоняется медбрат,
его пейсы пружинят,
как елочный серпантин.
Человек, отложив молитвенник,
шаркает и хлопает белыми
пластмассовыми креслами.
Два чернокожих бразильца
рыдают, руками и лбом упираясь в Храм:
Obregado, Senhor, obregado!
Накрывшись талитом, сосед
тихо напевает слихот
и тоже вдруг – плачет.
Лицо взрослого бородатого мужчины,
который сейчас уйдет и никто
никогда его больше не увидит, –
мокрое от слез лицо сильнее
веры, боли, муки, тьмы.
Жизнь здесь стоит на краю
Иудейской пустыни,
испытывает искушение
шагнуть в нее, раствориться
в ночном небе.
Красота здесь
вся без остатка
пронизана последним днем
Творения.
У Яффских ворот
пойманный велосипедный вор
выворачивает карманы,
полные ракушек.
Тристрамии над Масадой
зависают над пропастью, как
бражники над цветами олеандра, беря
из ладоней туристов крошки.
Мертвое море внизу –
лазурный меч, которым луна
обрезает космы лучей солнцу.
В этой небольшой стране –
размером с тело Адама –
от одной простертой руки до
другой простертой руки
