чтобы обнаружить новую эпоху, новую
жизнь и отчужденное прошлое,
происшедшее с твоим двойником.
Каждое утро я проезжаю подле Иродиона:
мимо дворцовой горы царя,
чье время правления отсекло
наступление новой эры.
Скоро, скоро Новый год.
Завтра ляжет снег. И укроет
псалмом человека.
Олива, солнце, роза, воздух
В этом городе просыпаешься, будто рождаешься
заново. Сон здесь – без примесей
небытие, священный отдых.
Утром зеленым светом занимаются под рукой вещи.
Он выходит на улицу, как лунатик,
неспособный реальность отщепить от сна.
Под ним разворачиваются раскопы.
Культурный слой, тучный, как грех Ирода,
раскачивается кротами с прожекторами в лапах.
А вокруг – пахнет то гиацинтом, то розой
или дурманом олеандра, и скоро болит голова.
И путник просыпается в разгаре лета,
в пылающем горниле полдня,
в мозжечке ослепления, затмения,
на поверхности нового палеозоя.
И рассекает пробегом стеклореза
гладь Мертвого моря, взлетает над Иорданом.
Что ему вслед ревут мастодонты?
Тысячелетья? Эпохи? Периоды? Эры?
В первые мгновения человек был
не отличим от Бога, и, чтобы
не перепутать, ангелы упросили
Всевышнего наделить человека сном.
И теперь после пробуждения над головой
парашютом вспыхивает утро.
Здесь черным стеклом заложены глазницы камня.
Ты проходишь мимо них, и все, что ты видел,
чем жил, скоплено в этой кристальной черноте,
пригодной только для чернил: что может быть
прозрачней слова? Что еще, кроме слова,
способно проникнуть в душу?
Боль? Память? Страх? Смерть? – шелуха.
Лишь слово способно войти и увлечь
за собою наши поступки, нашу возлюбленную –
душу – туда, где этот город обретает плоть.
Там, в пустыне, открывающей за городом свой зев,
внезапно встречаешь свои собственные следы –
следы двойника, и тебя пронзает
ужас возможности встретить его. Кто знает,
насколько он тебя ненавидит? Здесь в узкой
полоске тени в залитом зноем ущелье пасутся козы.
Здесь можно утонуть после дождя и очнуться
по ту сторону – со ртом, забитым глиной.
Зимой здесь дыхание стужи вспарывает
ледяным лезвием подбрюшье. И разверстая,
только что вспоротая туша
жертвенного быка – единственная печь
на всю округу. Забраться в нее,
прижаться к печени, как к подушке.
Здесь, в пустыне, так просто
встретить себя самого
и услышать: нет.
Внутри Храма – скалы.
Керубы на них крылато 
