Александр Игнатенко – Как жить и властвовать (страница 21)

К сожалению, автор «Сокровища владык» не продолжает эту интересную историю, и его читателям не суждено узнать, как долго и насколько успешно существовала держава, в которой был такой визирь. Но нужно совсем немного воображения, чтобы это представить, особенно принимая во внимание ту важную роль, которую «зерцала», в полном соответствии с политической реальностью, отводили деятельному министру. Повторяю, в такой трактовке, как у Ибн-аль-Джавзи, исключается целенаправленная деятельность, ибо её результаты выводятся за пределы человеческих воздействий. Со ссылкой на «некоего мудреца» приводится максима: «Остерегайся того, что ты подстраиваешь своему врагу, так же как ты остерегаешься того, что он подстраивает против тебя». Но это не императив, имеющий моральную подоплёку (типа «Не копай яму другому») и показывающий в конечном счёте наказуемость безнравственных деяний («Сам в неё попадёшь»). Здесь иное – несоответствие результатов человеческих действий планам и намерениям по причине реального бессилия человека в мире Божественного всемогущества. Ибн-аль-Джавзи продолжает максиму: «Ведь часто человек гибнет от того, что сам устроил, – падает в колодец, что сам вырыл, ранится мечом, что сам обнажил» [187]. Так сто́ит ли обнажать меч? И зачем копать колодец?

Можно было бы и дальше следовать за рассматриваемым автором, нанизывающим на один стержень аяты, хадисы, притчи, стихотворные бейты и афоризмы. Но ясно и так, в чём пафос его произведения. Хочу подчеркнуть только одно: Ибн-аль-Джавзи не удовлетворяется «упованием» (таваккуль) и призывает к более высокой форме – к тому, что он (впрочем, не только он один) называеттафви́д, т. е. «препоручение себя Богу». Самозабвенная любовь к Аллаху приносит человеку (не будем забывать: владыке, правителю!) радость от всего того, что с ним случается по Божественному предопределению. Ведь принимается же с радостью и удовольствием, как считает рассматриваемый автор, всё, что исходит от любимого или с ним связано. Автор «Сокровища владык» пересказывает по этому случаю ещё одну назидательную историю.

У одного человека была наложница, которую он очень любил. Однажды та занедужила, и он решил приготовить для неё целебное кушанье. Когда он помешивал варево в кастрюле, его любимая застонала, он уронил от неожиданности ложку, но самозабвенно продолжал размешивать кипящее зелье – уже рукой, пока не отвалились пальцы. Он не почувствовал боли, потому что душа его была переполнена любовью. Совет читателю «Сокровища владык» прост: возлюбить Бога до самозабвения, тогда всё назначенное Им человеку, даже страдание, будет в радость [188].

История, что там говорить, прекрасная. Но о практической ценности подобных историй для властелина я предлагаю судить самому Читателю…

Правильно загрузить перемётные сумы для жизненного перехода

И всё же большинство авторов «поучений» шли в ином направлении и стремились как минимум согласовать веру в Божественное всемогущество с потребностями планируемого, целенаправленного, результативного и успешного человеческого действия.

В «Греческих заветах» Ибн-ад-Даи содержится идея, которой посвящена отдельная главка, – о том, что благосклонность судьбы не должна приводить к пренебрежению делом, «Пусть порядок в твоих заботах и то, что их ход тебе содействует, не толкают тебя на пренебрежение делом, – предупреждает Ахмад Ибн-ад-Дая владыку. – Ведь благосклонность случая, не закреплённая делом, похожа на дождевую воду, которую человек собирает и помещает в те места, в которых он может ею воспользоваться, но без того, чтобы заранее позаботиться и о ремонте водоёма, и об очистке отводных каналов, и о возделке земли, и о посеве зёрен» [189].

Далее автор «Греческих заветов» вводит пару взаимосвязанных понятий – «рок» и «дело». «А ведь рок по отношению к делу – как дух по отношению к телу, ведь без него (духа. – А. И.) нет в нём жизни. Дело – как тело, что превращает рок из общего в частный» [190]. К сожалению, здесь нет дополнительных разъяснений, касающихся «общего» рока и «частного» рока, а то можно было бы эти понятия интерпретировать, скажем, как некую возможность (в первом случае), реализуемую в действительности благодаря человеческой деятельности и конкретизируемую, превращаемую в «частную» (во втором случае).

Тогда представления Ибн-ад-Даи тяготели бы больше не к фатализму, а к здравосмысленному разделению жизненных обстоятельств на объективные и субъективные, зависящие и не зависящие от человека.

Значительно позже Никколо Макиавелли выразил подобную идею через пару терминов – «форту́на» (всё, что складывается помимо воли человека) и «вирту́» (то, что человек может совершить сам). Это сравнение касается и других разбираемых ниже образцов рассуждений. Вообще в ряде «княжьих зерцал», так же как и у Ибн-ад-Даи в его «Греческих заветах», заметна тенденция к замене устоявшегося в исламской теологической и законоведческой литературе и ставшего техническим термином выражения аль-Када́’ва-ль-Ка́дар, т. е. Божественное предопределение, другими – просто кадар, акда́р, макду́р, макади́р. Здесь я вижу не просто размывание идеологически обязательного понятия через введение новых лексем, но и придание новым понятиям иного смысла, тяготеющего именно к «року», «фортуне», просто даже «стечению обстоятельств». Корень кадара имеет и такое значение, как «определять», «рассчитывать» и т. п. И в этом случае упомянутые термины, альтернативные выражению аль-Када’ ва-ль-Кадар имели бы отношение не к Божественному предопределению, которое не поддаётся преодолению, а к каким-то расчётам условий и событий, расчётам, подобным астрологическим.

Ибн-ад-Дая соскальзывает к новым сравнениям, которые призваны помочь уразумению взаимозависимости между роком и делом. «Некий мудрец прибег к уподоблению рока и дела и сделал рок похожим на зрячего, но безногого мужа, а дело – на слепого, но крепкого и с ногами. И если они помогут один другому, то слепой понесёт зрячего и зрячий окажется с ногами слепого, слепой же – под водительством зрячего. А если они повздорят, и останется слепой в одиночестве, то труден будет его путь и не будет у него уверенности в том, куда он идёт. А зрячий останется на своём месте, не в состоянии никуда двинуться» [191].

Ещё один авторитетный автор (его произведение цитируется на протяжении всего Средневековья) – Абу-Бакр ат-Тартуши, несомненно, является сторонником активизма. «Путь осуществления какого-то дела для человека, устремившегося к нему, состоит не в том, чтобы дверь закрыть перед ним и дело сие препоручить Господу и ждать, пока оно состоится». Ещё раз он повторяет: «Тот, кто уселся дома и дверь дома закрыл, уповая на Всевышнего Аллаха», – такой человек разошёлся со здравым смыслом и погряз в неразумии. Чтобы совсем стало ясно, приводит он и конкретный пример отрицаемого им квиетизма. Он пишет о человеке, который «взыскует растения и потомство, но садится в доме своём, и с женой не имеет сношений, и землю не засевает, надеясь в этом на Всевышнего Аллаха, веруя, что жена его родит без совокупления, а земля даст растения без того, чтобы что-то посеять». Такой человек «выходит за пределы разумного, небрежёт повелениями Аллаха». Достоин порицания и тот, кто ни к чему не стремится. Такой человек «ослабляет свой пыл, оподляет душу, он становится похож на живущих в норах животных и насекомых, кои в норах рождаются и там умирают» [192].

Очевидно, что идеалом для ат-Тартуши является человек деятельный – планирующий, предусматривающий, берегущийся, решающий, действующий. Он напоминает о фактах предусмотрительности и активного влияния на обстоятельства в истории ислама. Ведь Пророк и панцирь носил, и велел вырыть ров вокруг Медины, и расставил лучников в битве при Ухуде, уберегаясь от атаки Халида Ибн-аль-Валида, и сам лечился, и других заставлял лечиться [193].

Но было идеологическое ограничение такой проповеди активизма – провозглашаемое в исламской религии всесилие Аллаха, Его промысел в мире. «Знай перво-наперво, – обращается к читателю сам автор „Светильника владык“, – что всё в мире – движение и покой, добро и зло, польза и вред, вера и нечестивость, покорность и восстание – происходит по предопределению (аль-Када’ ва-ль-Кадар). Так, и птица не полетит на своих крыльях, и не поползёт тварь на брюхе и лапах, и не пролетит комар, и не упадёт листок – кроме как по Его предопределению, Его волению, Его желанию. И не произойдёт также ничего из упомянутого без того, чтобы не знал Он об этом заранее» [194]. Опровергать это положение ат-Тартуши не взялся бы по понятным причинам. И ему остаётся только ослабить или даже свести на нет противоречие между активизмом и фатализмом.

Ат-Тартуши делает это, переводя противоречие в соотношение двух пар понятий, и, оперируя ими, стремится обосновать активную жизненную позицию. Во-первых, предопределение и человеческое устремление «не могут отрицать одно другое» в том смысле, что Божественное предопределение охватывает всё происходящее. Поэтому «может случиться, что Всевышний Аллах предопределил, что нечто произойдёт с тобой без твоего стремления, и оно происходит с тобой; а может и так, что Он предопределил, чтобы происходящее осуществилось при твоём стремлении, и так будет». Иными словами, и стремление подчиняется предопределению, поэтому между ними не может существовать взаимного отрицания. Во-вторых, есть ещё одна пара – упование и добывание, и они не противоречат одно другому, потому что локализованы в разных местах: упование – в сердце, добывание – в телесных органах. «А вещи, находящиеся в двух разных местах, не могут быть противоположными». Иной вариант той же идеи: «Упование на предопределение черпается в разуме, а стремление и добывание коренятся в деле». В-третьих, ат-Тартуши превращает предопределение и человеческое стремление в два одинаково важных условия деятельности. Он приводит сравнение их с двумя перемётными мешками на спине вьючного животного. Они должны быть уравновешены; в противном случае мешки станут спадать, животное утомится, и путешествие не заладится. Ещё одна аналогия – история слепого и безногого, которые объединились, и первый носил второго, так они и жили. (Правда, ат-Тартуши, быть может, не без умысла не уточняет, кто символизирует, скажем, предопределение – слепец или безногий калека, известные нам по «Греческим заветам».) «Так и с этим, – заключает ат-Тартуши, – смазывая проблему первичности-вторичности „слепца“ и „калеки“, – причина предопределения – человеческое устремление, а причина устремления – предопределение; одно вызывает другое (букв.: каждый назначает себе сотоварища)» [195]. Достаточно гибка, скажем так, практическая рекомендация читателю-мусульманину: «Пусть он (раб Божий. – А. И.) не опирается только на причинность, надеясь на неё, но делает это, веря, что Всевышний Аллах творит, что пожелает» [196]. Это казуистическое высказывание означает одно: человек должен действовать, принимая во внимание существующие причинные зависимости и создавая новые по собственному усмотрению, но при этом он должен верить во всемогущество Аллаха.