Александр Харонов – Время Клонов. Из 26-го года в 26 век! (страница 23)

Последнее прозвучало несколько пафосно. Или это я додумал? Её слова заставили меня на мгновение замолчать. Я всё больше ощущал, как чуждо всё это для меня. У них не было амбиций, не было стремлений к чему-то большему, кроме как функционировать в рамках этой идеальной системы.

– Значит, у вас нет стремления к богатству, к власти, к личной свободе? – я попытался понять это. – А что, если кто-то из клонов захочет изменить свою роль, выбрать себе что-то другое?

– Это невозможно, – ответила Лира. – Мы создали систему, в которой все элементы важны. Но они выполняют свою роль, и им не нужно стремиться к чему-то большему. Это стабильность. Это и есть настоящая свобода.

Лира продолжала что-то говорить, а я отвлекся на собственные мысли. А действительно, исходя из того, что я успел узнать, такие вещи, как например, богатство – в этом мире эти понятия устарели и архаичны. Собирать ресурсы, чтобы потом этим что… хвалиться? Не давать другим? Или наоборот использовать их, чтобы причинить кому-то вред? А что такое власть в нашем понимании? Принуждение кого-то делать что-то, что он не хочет? Подобные желания в этом обществе являются чем-то отклоняющимся и корректируются скорее всего с ранних лет. Личная свобода, зачем она нужна, если человек не хочет дистанцироваться от общества?

В общем, я попал в мир, где понятие свободы, в том контексте, как я ее понимал, больше не существовало. В мире, где всё, что нужно для счастья, – это просто быть частью системы. И всё.

• Размножение и «уровни доступа»

Когда Лира начала объяснять мне систему размножения клонов, я почувствовал, как в голове снова начинают вертеться вопросы. На фоне всего остального, эта тема не могла не вызвать ещё большее любопытство.

– Размножение? – я почти не мог поверить своим ушам. – То есть, клоны не могут размножаться естественным путём?

– Нет, – ответила Лира, – размножение полностью контролируется системой. Клоны не способны к естественному размножению, поскольку каждый из них создаётся и воспроизводится через технологии. Всё подчинено строгим научным принципам.

Я задумался. Вопрос был логичным, но сразу возникло ощущение, что эта тема – ещё одна область, где не было места случайности. Всё было настолько продумано, что даже природа сама по себе утратила своё значение.

– Но… что с близостью? – я не удержался от вопроса. – Как клоны реализуют свои потребности в физической близости или сексуальном выражении?

Лира чуть заметно приподняла брови, но не была удивлена.

– Это понятие в нашем обществе имеет иной смысл. Мы устранили потребность в физическом выражении привязанности как нечто необходимое для поддержания общества. Клоны не имеют необходимости в партнёрских отношениях, как это было в вашем обществе. Физическая близость не требуется для поддержания гармонии и социальной стабильности.

Я почувствовал лёгкую тяжесть в груди. Это действительно был мир, в котором личные переживания, в том числе и сексуальные, были отменены. Взамен этого существовала другая форма связи, но совершенно без эмоций и страсти.

– То есть, любви как таковой нет? – я не мог скрыть растерянности.

– Любовь, как вы её понимаете, не имеет места в нашей системе, – ответила она, не меняя интонации. – Все эмоции и связи поддерживаются системой для эффективного функционирования. Стремление к физическому влечению было исключено, так как оно отвлекает от целей и задач.

Я не мог удержаться от очередного вопроса.

– А что с искусством? – я спросил, в этот раз уже пытаясь найти хоть что-то человеческое в этом мире. – Есть ли в будущем искусство? Музыка, живопись, что-то, что вдохновляет?

– Искусство как выражение индивидуальности больше не существует в привычном виде, – Лира продолжала спокойно, как если бы отвечала на любой вопрос без волнений. – Вместо этого существует гармония и эстетика, встроенная в повседневную жизнь. Всё окружающее нас – это результат гармоничного взаимодействия всех частей системы, включая визуальные и аудиальные элементы. Музыка существует, но её основная цель – не выражение эмоций, а улучшение общего восприятия окружающей среды. Над созданием гармонии и эстетики трудится определенный контингент людей, то есть это поприще поставлено на профессиональные рельсы.

Я пытался осмыслить её слова. Мир, где нет места для страсти и самовыражения, не мог не вызвать у меня внутреннего сопротивления.

– То есть, если я правильно понимаю, никакой индивидуальности? – сказал я, подбивая итоги. – Ни в музыке, ни в жизни, ни в искусстве вообще?

– Правильно, – ответила она с той же невозмутимостью. – Но гармония и эффективность – это и есть основная цель нашей системы. Каждый элемент её части исполняет свою функцию, и всё функционирует в идеальном порядке.

Внутри меня что-то сомкнулось. Я пытался представить мир, в котором нет конфликтов, в котором всё подчинено не выбору, а программе, идеально скоординированной. Где нет личных чувств, где всё строго контролируется. Это было слишком чуждо для меня.

– Я понимаю, что вы хотите сказать, – я вздохнул. – Но в таком мире не бывает места для разногласий, для индивидуальности. Как вообще живут клоны в свободное время? У них есть какие-то хобби, увлечения? Чем они занимаются, когда не работают?

– Досуг клонов тоже организован рационально, – ответила Лира. – Они могут наслаждаться музыкой, прогулками, иногда участвуют в культурных мероприятиях, но эти действия всегда имеют чёткую цель: поддержание внутренней гармонии, улучшение их функциональных способностей. Всё проходит в рамках системы.

Меня пробрал холод. Как бы я не пытался понять, я чувствовал, что в этой системе нет места настоящим «человеческим» переживаниям. Мечты, фантазии, противоречия – всё это было выжжено, оставив лишь чистую эффективность.

– Скажи, Лира, а… – я не смог удержаться, – а знаменитости? Есть ли у вас известные личности, какие-то «селебрити», которые восхищают людей, вдохновляют?

– У нас нет знаменитостей, как в вашем понимании, – Лира не заметила моего сарказма. – Мы все равны в своей функции. Не бывает «лучших» или «хуже». Все части системы равны по важности.

Я почувствовал, как раздражение нарастает, но сдержал себя. Всё было слишком рационально, слишком стерильно. Но вдруг, как молния, пронзило меня одно острое ощущение: Лира рассказывала это с таким спокойствием, но она точно знала, что этот мир лишён человеческого тепла. И мне было интересно, как она сама на это реагирует. Ведь, несмотря на её сдержанность, я видел в её глазах что-то… другое.

– Понятно, – я встал с места, делая вид, что мне нужно немного переварить всё услышанное. – То есть, свобода, как мы её понимаем, у вас отсутствует. А вот что с тем, что мы называем «тайнами»?

Лира сразу заметила, как изменился мой взгляд.

– Тайны? – она прищурилась, изучая меня. – Что вы имеете в виду?

Я решился.

– Ну, например, о том, что скрывают резервации. Почему у меня нет уровня доступа? Почему вы не можете мне рассказать, что там происходит?

Лира посмотрела на меня, и на её лице мелькнула лёгкая тень беспокойства, но она мгновенно её скрыла.

– На эти вопросы нам ещё предстоит ответить, Игорь. Пока что у вас нет уровня доступа. Всё, что я могу вам сказать – это что эти области закрыты для всех, кто не прошёл соответствующее обучение и подготовку.

Я почувствовал лёгкое раздражение и любопытство одновременно. Тайны, скрытые для меня. Я не мог не почувствовать, что это подогревает мой интерес к тому, что скрывается за этой идеальной системой.

Я стоял перед голографическими панелями, наблюдая город в реальном времени. Многоуровневые платформы, соединённые мостами, прозрачные лифты, синхронные потоки людей и андроидов – всё это было идеально скоординировано, без малейшего намёка на хаос. Казалось, каждый шаг, каждое движение жителей и машин было заранее рассчитано.

Мной овладело странное ощущение: вместо воодушевления от ответов на все свои вопросы, в сознание вплыла лёгкая апатия, даже грусть. Всё было так рационально, так предсказуемо, что интерес к происходящему постепенно угасал. Странная скука проникла в голову. Я видел город, населённый людьми, которые на первый взгляд казались девушками, но в действительности были скорее рабочими клонами, почти лишёнными женственности. Я тихо назвал их «клоны» – в мужском роде, словно обозначая чуждую природу.

Я вспомнил ульевую структуру и невольно провёл параллель: рабочие пчёлы, трутни, матка… Только где здесь были трутни и матка? Кто же управлял этим идеально рациональным миром?

Я прикусил губу и, почти шепотом, обратился к Лире:

– Слушай, а кто выполняет административные функции в этом мире? Типа… президент или здесь вообще нет единоличной власти, но даже в этом случае – кто равнее всех равных?

Лира посмотрела на меня с лёгкой улыбкой, как будто ждала этого вопроса. Её глаза сверкнули интересом и одновременно – холодной ясностью:

– Здесь нет одного правителя. Власть распределена между системой и советом управляющих, каждая из которых действует в рамках строго определённых функций. Но даже среди них нет «равнее всех», – произнесла она. – Всё построено так, чтобы исключить человеческие привязанности и слабости. Любой, кто попробует выйти за рамки – будет перенастроен, исправлен.