Александр Харников – По следам Александра Великого (страница 19)
Оставалось посетить Джереми Бенсона, последнего из агентов, которых мне было задано навестить. Как оказалось, он еще в конце прошлого года переехал в новую столицу, до которой и было-то всего около сорока миль. И я подумал, что надо бы отработать и этот вариант. Пришлось мне отправиться в Вашингтон.
Я помнил, что в 1790 году Конгресс принял закон, согласно которому новая столица будет располагаться на обоих берегах реки Потомак между Вирджинией и Мэрилендом. Территория в форме квадрата со стороной в десять миль была выделена этими штатами и получила наименование округ Колумбия. На тот момент большая часть этой территории была практически не заселена, и там располагались лишь два маленьких городка, Джорджтаун с мэрилендской стороны и Александрия с вирджинской[27]. Сама же новая столица была основана на северной – мэрилендской – стороне реки, приблизительно в центре нового округа.
Построена она была по планам архитектора Пьера-Шарля Ланфана. Ланфан родился и вырос в Париже, но отправился в Америку во время Войны за независимость вместе с генералом Лафайетом, у которого он служил военным инженером. В отличие от своего шефа, Ланфан решил остаться в Америке, и его проект новой столицы победил на конкурсе, объявленном Конгрессом, и был в общих чертах принят. Поговаривают, что он так и не получил денег за свой проект[28].
План города был скорее европейским, чем американским, – широкие авеню, величественные здания, парк, известный как Молл, посередине. Чем-то новый город напоминал Петербург, хотя, конечно, русская столица намного красивее и интереснее. Народа в городе было немного – там располагались Конгресс, Президентский особняк и некоторые министерства, и там же находились резиденции конгрессменов и сенаторов (обычно арендованные – никогда же не знаешь, сколько времени ты будешь жить в этом городе), а также тех, кто работал в министерствах, либо занимался снабжением слуг народа.
Адрес Бенсона – в пяти кварталах к востоку от Молла – мне дали в Мэриленде. Это оказался первый подъезд длинного серого таунхауса; с другой стороны располагался такой же. Я постучал, и мне открыл толстенький человек с бакенбардами. Когда он увидел меня, улыбка сползла с его лица, и он процедил:
– Что вам угодно? Имейте в виду, я ничего не покупаю, а мои квартиры намного дороже, чем вы можете себе позволить.
Но когда он узнал, что я из Лондона, он сменил гнев на милость и пригласил меня внутрь. Налив мне и себе довольно-таки скверного виски, он долго изливал мне свои обиды на наше молодое государство.
– Представьте себе, я построил эти два дома на все мои сбережения, в надежде их сдавать членам Конгресса. И что? Заселяться они заселяются, а потом многие попросту не платят – и уезжают из города в конце законодательной сессии. И попробуй что-нибудь из них выбей… А еще ходят всякие ремесленники и прочий сброд, хотят найти квартиры подешевле. Нет, все-таки при англичанах было все намного лучше. Я ненавижу Соединенные Штаты!
– А вам тогда жилось лучше?
– Моему отцу принадлежали дома в Балтиморе, в которых жили морские офицеры. Эти не скупились, платили всегда вовремя, и жили мы весьма неплохо. Пока, конечно, эти сволочи в Филадельфии не объявили о независимости, и не началась война. И жизнь становилась с тех пор все хуже и хуже. Я вас спрашиваю, зачем было свергать Георга III, чтобы заполучить нового Георга – Джорджа Вашингтона. А после него – сначала Адамс, теперь Джефферсон, а для бедного человека, такого, как я…
Я еще подумал, что есть люди и намного беднее, а ему-то что жаловаться? Но Бенсон потом взял меня за грудки и заблеял:
– Мистер О‘Нил, я готов делать все, чтобы нами вновь стал править генерал-губернатор Вирджинии на службе его величества, а не… эти.
Последнее слово он прямо-таки выплюнул, и я понял, что наконец-то у меня есть человек, которому будут очень рады в Лондоне. И я, пообещав передать его слова моему начальству, распрощался с ним и отправился в порт Джорджтауна – пора было возвращаться в Нью-Йорк, а оттуда в Бостон и в Лондон. И, если мне это дозволят, в Петербург…
Нет ничего тайного, что не стало бы явным. Мы рассчитывали, что строительство первого нашего парохода будет не замечено посторонними лицами, но, как и следовало ожидать, слухи о новинке российского судостроения быстро выползли за пределы судоверфи. О нашем чудо-корабле стали судачить не только люди, сведущие в этом деле, но даже торговки на рынке. Вот и моя Настюшка, наслушавшись пересудов своих приятельниц, решила поведать мне о таинственном судне, которое по ночам появлялось на Неве.
– Митенька, – сказала она мне, с удовольствием поглядывая на то, как я, сидя за столом, уминаю жаркое, – такие страсти у нас в городе творятся, такие страсти…
Настасья перекрестилась на иконы, после чего продолжила свой рассказ.
– Давеча поведала мне кузина, что горничная ее, возвращаясь из гостей, увидела, как на Неве, аккурат у Матросской слободы, плыл корабль без парусов с двумя колесами по бокам. Внутри него что-то пыхтело и ухало. А из большой трубы валил черный дым. А чухонец, который ловил рыбу на своем ялике у Смольного монастыря, чуть было не столкнулся с этим кораблем. Тот прошел мимо него. Чухонец своими ушами слышал, как его кто-то обругал по-матерному. А на корме стояла большая черная лохматая собака, которая облаяла чухонца.
– Чего только не придумают твои приятельницы, – усмехнулся я, отодвинув в сторону пустую тарелку. – Этот чудо-корабль называется пароходом. Внутри него стоит машина, которая крутит колеса на его боку. С помощью этих колес сей корабль и движется. Ему не нужны ни паруса, ни ветер. А построили его на Охтинской судоверфи наши корабелы. Машину же для него изготовили по чертежам купца Ивана Кулибина.
Я скромно умолчал о своем участии в строительстве первого русского парохода. По ночам (а время белых ночей в Питере уже закончилось) корабль, получивший имя «Первенец», проводили ходовые испытания на Неве. Пароход оказался удачным, поворотливым и достаточно быстроходным. Адмиралу Ушакову, который совершил несколько пробных выходов на нем, «Первенец» очень понравился.
– Дмитрий Викторович, – сказал он мне, – теперь я понял – время парусников заканчивается. Скоро все военные корабли будут иметь паровой двигатель. К тому же, как вы мне рассказали, их начнут строить из железа. Если борта таких кораблей еще защитят стальными листами, то им не будут страшны и вражеские ядра. Надеюсь, что подобные корабли, которые вы называете броненосцами, первыми построят наши мастера. И пушки для них отольют на наших заводах.
– Все так и будет, Федор Федорович, – ответил я. – И Англии придется отказаться от титула «Владычица морей». Впрочем, будет ли тогда вообще на карте мира Англия?
Ушаков внимательно посмотрел на меня.
– Дмитрий Викторович, – произнес он. – Англия как государство на карте мира останется. Только в каких она будет границах? Но я не люблю гадать на кофейной гуще, и потому ответ на сей вопрос пусть дадут наши дипломаты. Любая война заканчивается миром. Надо, чтобы наша война с Англией завершилась выгодным для нас мирным договором. А мы люди военные, и нам следует думать над тем, как приблизить конец войны…
Продолжая свой разговор с Настенькой, я постарался объяснить ей, что ничего страшного и богопротивного в построенном нами пароходе нет. Его освятил батюшка перед спуском на воду, на «Первенце» есть комнатка с иконостасом, и перед выходом в первый для корабля боевой поход Синод назначит священника, который будет проводить на борту парохода все службы.
– Ну, если так, Митенька, – произнесла Настасья, – то тогда на душе у меня будет спокойно. С Божьей помощью мы разобьем всех супостатов. А с кем нам придется воевать? С французами мы вроде замирились, а англичане после того, как им хорошенько всыпали в Ревеле, вряд ли снова сунутся к нашим берегам.
– Настенька, – ответил я, – ты забыла о свеях. Ведь сколько мы с ними воевали – почитай не одну сотню лет. И хотя между Россией и Швецией сейчас мир, британцы, которые не простят нам разгром у Ревеля, наверняка сделают все, чтобы натравить их на нас.
– Я помню, как отец нынешнего шведского короля грозился войти с флотом в Неву, сбросить с пьедестала памятник Петру Великому и со своими офицерами попировать в Зимнем дворце.
– Только в сражении у Выборга в 1790 году король Густав III сам едва не попал в плен к нашим морякам, – заметил я. – Чудом спасся, трусливо сбежал, бросив свой флот. А потом его пристрелил через два года в королевской опере во время бала-маскарада шведский же отставной офицер.
– Да, я слышала об этом, – кивнула Настасья. – Это ужасно.
– Похоже, что и сын кончит так же скверно, как и отец, – заметил я. – Кстати, милая, ты не хотела бы прокатиться на корабле, который так перепугал твоих кумушек? Могу организовать тебе прогулку по Неве. И не бойся – я все время буду рядом с тобой…
Постепенно в гавани Корфу собирались разбросанные по всему Средиземноморью корабли французского флота. Многие из них нуждались в ремонте и пополнении экипажей. Кое-кто из командиров республиканского флота с большой неохотой подчинялся приказу Первого консула, в котором прямо говорилось, что командовать эскадрой, которая будет базироваться на Корфу, буду я. Но приказ есть приказ. И в нем недвусмысленно говорилось о суровых наказаниях для тех, кто его ослушается.