Александр Громов – Простолюдин (страница 22)

— Антиграв?

— Здесь его нет.

— Тогда пробуй еще.

— Слушай, заткнись! — рявкнул он на меня, вертя джойстик, и я заткнулся. Подумал только: какова будет смерть, когда давление воды сокрушит корпус? Пришел к выводу, что вряд ли она мне понравится, зато будет быстрой. Следующая мысль была интереснее и страшнее: какое еще давление воды? Почему разрушение? Глубина-то для такого аппарата детская!

Я разом вспотел. Значит… все-таки Инфос?

Значит, он. Кто же еще? Бедный наивный Руди сам признал: система развивается. Непрерывно. То, что мы знали о ней вчера, сегодня уже палеозой, а завтра — архей. Система выработала способы борьбы с губительными для нее условиями существования, расползлась и приспособилась. Она везде. Теперь и в в океанских глубинах. Может быть, Рудольфу и удалось вытравить частицы системы внутри батискафа, но Инфос был снаружи, окутывал, наблюдал и слышал нас — хотя бы улавливая микровибрации многослойной склейки иллюминатора. Вот тебе и мимикрия… Вот тебе и поговорили по душам без свидетелей… И бедняга Мика, разыгрывающий сумасшедшего с упорством, рожденным ненавистью, не добился и не мог добиться ровным счетом ничего. Да и вся идея Сопротивления — игра детей под бдительным надзором взрослого дяди, снисходительного к мелким шалостям несмышленышей и строгого, когда нужно… Почему бы и не дать детям поиграть?

В известных пределах, разумеется.

Зато — тут я немного приободрился — получено подтверждение: борьба с Инфосом должна быть в первую очередь информационной. Инфос вмешался именно тогда, когда я высказал эту мысль. Она не ахти какая глубокая, она более чем тривиальна, до нее додумались и без меня — и все-таки он вмешался. Почему? Он боится?

Либо напротив: он ведет с нами более тонкую игру и хочет, чтобы мы думали именно так?

Но в таком случае он не станет уничтожать нас прямо сейчас…

А может быть, никакой тонкой игры нет и он просто хочет отшлепать расшалившихся детей по попке?

Треск. Щелчки. Вибрация корпуса. Похоже, нам наступал большой жужмуй. Вертя джойстиком, Руди стонал, будто пытался выдрать батискаф из ила мускульной силой. Кажется, он задействовал внешние суставчатые манипуляторы, и я подумал, что если увязнут и они, то нам никогда не выбраться. Но, как бы там ни было, после нескольких бесконечных минут борьбы раскачивание аппарата прекратилось. Он накренился на нос, затем выровнялся и резко пошел вверх.

Сначала я мог судить об этом только по глубиномеру. Затем батискаф взмыл над облаком донной мути, и сквозь треснувший иллюминатор я увидел в свете прожектора проплывшее сверху вниз студенистое тело крупной медузы. Наверху поголубело. Вновь началась качка, бортовая и килевая одновременно, — наверное, батискаф просто не был рассчитан на подъем с такой скоростью. И так, раскачиваясь все сильнее, он пробкой выскочил на поверхность.

Очень крупной пробкой.

И, как немедленно выяснилось, очень непрочной.

Струя воды ударила откуда-то снизу. Сами собой погасли прожекторы, которые Руди забыл выключить. Завоняло горелой изоляцией. По треснувшему иллюминатору шустро зазмеились новые трещины — именно сейчас, когда давление воды стало близким к нулю! Набежала волна и, легонько стукнув в иллюминатор, ринулась в батискаф вместе с осколками сверхпрочного многослойного стекла. Инфос учил нас уму-разуму. Шлепал по попке.

— Вон отсюда! — заорал Рудольф, задергавшись совершенно не по-императорски.

К счастью, люк не заклинило. Мы оба оказались на ярко раскрашенной крыше нашего тонущего судна аж секунд за пятнадцать до того, как эта крыша ушла из-под ног, и даже успели осмотреться.

Жарило солнце. После черной бездны яркий и красочный мир казался избыточным. В нем было слишком много света, тепла, ласковой воды и солнечных бликов на ней. Но главное — слишком много водной поверхности между нами и ближайшим берегом. Километр не километр, но полкилометра — точно. Пожалуй, даже чуть больше.

Ни один акулий плавник не резал воду в поле зрения, но я точно знал, что и акул в лагуне тоже слишком много.

Рудольф поплыл превосходным кролем, только руки мелькали. Он не сказал мне ничего и не показал жестом: плыви, мол, что есть силы. Мне и так было понятно, что делать.

Одна только проблема: я плавал куда хуже Рудольфа. На Лунной базе не было бассейна, там вообще экономили воду. Купаясь в океане снаружи атолла, я понял, что большой опыт движений при лунной тяжести здорово мне помогает, — но не стал хорошим пловцом. Проще говоря, я сразу отстал от императора и с каждым взмахом отставал все больше.

Такие заплывы хорошо вспоминать впоследствии — если остался жив — со смешками и самоиронией, которая так нравится слушателям. Но я много бы дал за то, чтобы не было ни этого заплыва, ни воспоминаний о нем. Мне казалось, что маячащая вдали полоска берега совсем не приближается, и неудивительно: я скорее барахтался, чем плыл. Время ужасно растянулось, его было намного больше, чем хотелось. Еще секунда, еще… Десять ударов сердца. Волна в лицо. Мои неуклюжие гребки. И мысли только об одном: какую конечность акула отъест первой? Или сразу схватит поперек туловища?

Я гнал прочь эти зябкие мысли, стараясь не запаниковать. Не запаниковал, но поганые мысли все равно никуда не делись. На берегу, как мне показалось, возникло какое-то мельтешение — наверное, забегали мои вассалы и императорские слуги, но что они могли? Морских обитателей не призовешь к порядку, они вне феодальной пирамиды.

Однако если мне удастся прожить ближайшие пять минут, подумал я, нам, пожалуй, успеют прийти на помощь…

Тут-то и появилась первая акула.

Возможно, психологам будет любопытен такой факт: я не обмер от страха. Скорее радостно обозлился в первый момент и даже, кажется, оскалился: вот она, тварь! Легка на помине! Треугольный плавник медленно проплыл между мною и Рудольфом справа налево почти по прямой — видимо, акула выбирала цель. Затем развернулась и вильнула влево — ко мне.

Она не кинулась сразу. Она неторопливо обогнула меня по широкому кругу, а я, чтобы видеть ее, когда она позади, перевернулся на спину, не перестав молотить по воде руками и ногами. Второй круг оказался менее широк: хищница постепенно наглела.

Эх, будь у меня хотя бы нож!..

Когда плавник — удивительно изящный, черт побери! — вновь оказался передо мной, я высунулся из воды насколько смог. Увидел: Рудольф перестал плыть, из воды торчит его голова, вокруг нее водят хоровод целых три плавника, а от почти не приблизившейся береговой полоски к нам несется целая флотилия узких туземных лодок. Одна из них заметно вырвалась вперед, и, кажется, в ней помещался только один гребец. «Какой-то он странный», — механически отметил я и перестал за ним следить.

Правильно сделал: метрах в десяти от меня на поверхность всплыл второй плавник. И оба стали кружить возле меня.

Не помню, как я догнал Рудольфа. Что я делал в течение двух-трех минут, не удержалось в моей памяти. Быть может, разумнее было бы не кучковаться, предоставляя акулам одну большую кормушку вместо двух маленьких, — но что сделано, то сделано.

Издалека до меня доносились крики Джоанны. Мои дворяне надрывались на веслах, только лопасти мелькали. А мы с Руди даже не пытались плыть им навстречу, нам было некогда плыть. Мы отбивались — спина к спине. Помню, как я пинал акульи бока. Помню глаз — большой, круглый, равнодушный акулий глаз, уставившийся на меня, и пасть с треугольными зубами на расстоянии вытянутой руки. Одна тварь подобралась снизу, и я саданул ее пяткой в рыло скорее по наитию, чем прицельно. К счастью, она отвернула после пинка.

Потом — опять не знаю, сколько прошло времени, — я увидел каноэ, далеко обогнавшее прочие лодки. Увидел мельком, задержал на полсекунды взгляд — и хлебнул морской воды от неожиданного зрелища. Каноэ летело к нам стрелой. В нем во весь рост стоял робот, тот самый кибернетический механизм универсального назначения, что служил моим дворянам в качестве безропотного помощника и мишени для мелких издевательств. Не самая подходящая для гребли поза не мешала ему идеально сохранять равновесие, а уж веслом он работал так, как не снилось и самому умелому туземному чемпиону. Помощь была близко.

И тут — вынужден признаться — я запаниковал. Еще минуту назад я был только зол, не успев впасть в отчаяние, — теперь же мне стало страшно: вдруг акулы разорвут меня чуточку раньше, чем подоспеет помощь? Бестолково молотя руками по воде, я скорее раззадоривал акул, чем пугал их. И что станет делать робот, оказавшись в своем каноэ среди акул? Дубасить их веслом? Если кто-то из туземцев еще мог не забыть в спешке острогу, то робот, уж конечно, не был вооружен…

А! Он выхватит меня — а заодно и Рудольфа — из воды! Он это может. Каноэ — валкая скорлупка, но у робота — при его-то умении держать равновесие — есть шанс. Точнее, у нас с Рудольфом есть шанс…

Думаю, робот так и собирался поступить. Возможно, у него даже получилось бы. Но в тот момент, когда нос каноэ уже готов был вклиниться между мною и Рудольфом, император вдруг дико заорал: прямо по поверхности к нему целеустремленно плыла крупная тварь. Ей надоело кружиться в хороводе, получая при этом пинки. Ей просто хотелось жрать.

Мощный всплеск я ощутил всем телом — робот выбросился из лодки и обрушился прямо на акулу. Та взбила хвостом пену, закрутилась, завертелась и исчезла с поверхности. Исчез и робот, вцепившийся в нее мертвой хваткой. Прочие хищницы заметались, даря нам бесценные секунды. Флотилия каноэ была уже близко…