Александр Гриневский – Кыш, пернатые! (страница 27)

Остановились, выключили фары. Темно, только весело светит зелёным приборная панель.

«Выйти, что ли… ноги размять? Может, тоже пирамидку сложить? Дело-то вон какое предстоит…»

Додумать не дал Максим:

– Спрашиваешь: почему я, а не ты? Могу попробовать объяснить. Надеюсь, не обидишься, – произнёс медленно, подбирая слова.

Михаил с интересом посмотрел на него. Куда делась его извечная шутливость? Сидит сгорбившись. И вся его молодцеватость пропала.

– Мы с тобой оба – служаки. Одну лямку тянем. Каким бы ни был приказ – и ты исполнишь, и я. Разница в том, что ты при этом задумаешься, станешь прокручивать ситуацию в себе. Вот это начальство и чувствует. Раздражает его это. Нет в тебе бездумной готовности. А сейчас ситуация совсем склизкая. Начальство само не знает, как поступить правильно. Со мной начальству легче. Я, когда пошел на эту собачью службу, сразу для себя решил: не задумываться. Я – токарный станок в большом цеху. Я приспособлен делать своё дело – тачать детали. Отрезало рабочему руку – значит, не соблюдал правила безопасности. Есть претензии к станку? Нет! Даже если станок плохо работает и руки каждому второму режет… – все претензии к разработчикам и конструкторам, они меня таким сделали. Приказали – включился станок – сделал свою работу. Главное, чтобы никаких мыслей в голове не возникало. Начальство это чувствует, ему легче со мной работать. Понял меня? Без обид?

– Нормально… – буркнул Михаил.

Внизу, по серпантину, разрывая темноту светом фар, полз на гору старенький автобус с вооружёнными людьми, тоже готовыми выполнить свою работу.

Глава двадцатая

Вызвездило, а всё равно темно. Аксым слушал, как струя туго била в сорокалитровую алюминиевую флягу. Таких фляг – шесть. Сгрудились возле шланга, словно овцы на водопое, ждут своей очереди. Сейчас он наполнит их все, завернет кран, проверит, чтобы не подтекал, и пойдёт за женой. Вместе будут по одной носить в дом.

Плеснула через верх вода. Чуть отступил в сторону. Сапоги мокро чавкнули в раскисшей глине.

Руки всё не доходят убрать, да и водопровод в дом давно провести надо. Жену жалко – спину рвёт, фляги эти таскает. За скважину Роману спасибо. Своя. Во дворе пробурили прошлым летом. Как он там? Что-то нехорошее случилось, чувствую. С ним связано. О-хо-хо… Участковый, вон, на крыльце стоит, Копылович. В форму нарядился. С чего бы? Курит. Самого-то не видно, огонёк время от времени. Вышел воды набрать, он сразу следом. Пасёт, боится, как бы не сбежал. Куда ж тут сбежишь от четверых детей?

Копылович припёрся, ещё светло было. Нет, мужик он вроде неплохой, зря не придирается. Но не местный. Потому и веры ему пока нет. Ему лишь бы в посёлке спокойно было. «Позвонили, – говорит. – По твою душу люди из города едут. То ли милиция, то ли военные. Велено проследить, чтобы ты никуда не отлучался. Головой, сказали, отвечаю. Хочешь – в дом пусти, а нет, так на лавочке во дворе посижу. Я – человек подневольный, сам понимаешь, приказ… Я тебя даже спрашивать ни о чём не буду, не моё это дело».

Из-за крылатых всё… Мумиё? Сколько лет его брали, и ничего. Ну, штраф, в конце концов. Нет, это крылатые. Говорил же Роману: ни к чему! Давай по старинке? Ему самому, я чувствую, не по душе… Но заладил одно: не спеши да не спеши… давай посмотрим. Вот и дождались.

Закрутил кран, перекрыл воду. Совсем тихо стало. Только звёзды…

Этой ночью спали только Ольга и Сергей. Остальные лежали в темноте, ворочались, вздыхали. Валера несколько раз выходил, дышал воздухом, возвращался, стараясь не шуметь. Остальные чутко прислушивались, ждали. Ждали, что уснут, но не получалось. Темнота была наполнена тревогой и неустроенностью.

«Урал» тёмной бесформенной грудой медленно полз по степи, натужно завывая мотором. Свозь открытое окно доносился хруст камней под колёсами. Фары не включали. Аксым – за рулём – по наитию угадывал петляющую колею. В кабине кроме него милицейский капитан и командир омоновцев – автомат между колен дулом вверх. В кузове – бойцы вповалку, укрыты брезентом.

План операции был прост и донельзя неопределёнен. А другого, все понимали, и не могло быть. Время! Времени катастрофически не хватало. Некогда провести рекогносцировку и разведку. Действовать предстояло мгновенно реагируя на меняющуюся ситуацию. На кратком совещании решили выдвигаться немедля, пока темно. До предгорий добираться на машине, дальше – по ущелью вверх – пешком. Снайпер занимает позицию с хорошим обзором. Где она будет, эта позиция, никто не знал – сориентируются на месте.

Молчали. Аксым, сжимая широко расставленными руками руль, безучастно смотрел в лобовое стекло на громады черных гор впереди. Рядом с омоновцем казался ребёнком, которому взрослые руль доверили. После разговора с этим молодым и циничным, который у них за главного, навалилась апатия. Не вырваться. Они уже за тебя всё решили. Не подчинишься – хуже будет. Ладно бы только мне… Сразу на жену, на детей давить начали. Не вырваться. Делать надо то, что говорят… ничего другого не остаётся. С каким-то неосознанным злорадством вёл «Урал» по рытвинам – пусть хоть тех, в кузове, протрясёт хорошенько. Это, конечно, ничего не изменит, но почему-то хотелось…

Максим не хотел признаваться самому себе, что ему нравится это состояние неопределённости. Узкое лицо его заострилось. На тонко сжатых губах играла едва заметная усмешка. Пристально вглядывался в темноту, будто стараясь что-то разглядеть. Было тревожно и одновременно зло весело – началось! Сейчас события закрутятся, свяжутся в немыслимый клубок, который тут же распадётся на отдельные нити, которыми ему предстоит, упорядочив, управлять. Это если повезёт. Если нет… то сам окажется внутри этого клубка – затянет, запутает. Может, и петелька на шее затянуться.

Командир омоновцев Василий старался ни о чём не думать. Дремотная муть копилась за закрытыми веками. Провалиться в сон не получалось. Закончится здесь – в город, в баню! На горячий полок, чтобы жар глаза потом заливал. В бассейн с ледяной водой ухнуть с гиканьем. Пиво из запотевшей бутылки, из горлышка… Почему приказ такой однозначный? Обычно – действовать по обстановке. Чем они так опасны – эти крылатые? Оружия у них нет. Хотя… как их задержишь, если летают? Ладно… не моё дело… приказано стрелять – значит, стрельнем.

Максим зашарил рукой по панели. Нашел тумблер, щёлкнул. Загорелась маленькая лампочка, болтающаяся на тонком проводке прямо над головой. Зашуршал, разворачивая карту.

– Погаси, – не открывая глаз, сказал Василий. – На, – достал из кармана фонарик, протянул.

Максим щёлкнул тумблером. Свет погас.

– Сейчас ручей будет, потом лесок начнётся. Без фар не проеду, застрянем, – Аксым проговорил, ни к кому не обращаясь, глядя перед собой в темноту за лобовым стеклом.

– Ну, так включай. Не пешком же идти? Сколько осталось? – раздражённо отозвался Максим.

– До ущелья около километра будет…

«Урал» полз, медленно приближаясь к куцему леску у подножья гор.

На востоке забрезжила тонкая лимонная полоска, словно ножом ночное небо надрезали.

Засерело окно, неплотно занавешенное тряпкой.

Всё. Сейчас Николаич поднимется, он чуть свет встаёт. Начнёт кряхтеть, кашлять. Не хочу никого видеть. Улететь к этой самой матери! Валерий приподнялся и сел на нарах. Глаза резало от недосыпа, словно песок под веки насыпали. Настроение было поганым. Раздражало всё – и неубранная посуда на столе, и груда барахла, наваленная в углу, и даже Ольга, что, свернувшись калачиком, спала на соседних нарах. Да пошли они все! Мимо стола, больно задев его бедром, ногой в расшатанную дверь, наружу.

После душного спёртого воздуха барака задохнулся от свежего холодного, хлынувшего в лёгкие. Серо и сыро. Казалось, микроскопические капельки влаги повисли в воздухе. Лёгкий туман путался среди навороченных глыб, что замерли, не докатившись вниз по распадку. Звёзды едва видны, луна с ущербным боком. Вот она зыбкая граница перехода от тьмы к свету – неопределённость сущности вещей, выраженная в их смутных очертаниях. Ещё несколько минут – и мир взорвётся светом. Ночная тьма будет рассеяна и уничтожена. Лишь ничтожные ошмётки постараются выжить, спрятаться за малейшим выступом, приспособиться к существованию в виде теней внутри ослепительного солнечного дня.

Зачесалась щетина на щеке – потер о плечо. Надо попросить Ольгу, чтобы побрила. Странно, – подумал, – пока крыльев не было – носил же бороду… Ну что? Разомнёмся?

Потянулся, выгнулся всем телом, расправил крылья.

Ну! Навстречу солнцу!

Нет! Наверх! Вместе с солнцем.

Два быстрых шага, грудью вперёд, оттолкнуться, взмах. Ещё один. Подобрать под себя правое, разворот и вниз по распадку, набирая скорость. А теперь – вверх и вверх!

Горы! Вершины уже освещены, матово поблёскивают снежниками. Ущелья и распадки чёрными морщинами провалов бороздят склоны. Внизу, в долине, ещё темно, но и там уже заворочалось по земле что-то размытое, чуть белёсое, растекаясь утренним туманом. А на востоке, разрывая податливую темноту, разгорается узкая пронзительная полоса – ещё чуть-чуть и разорвет огненный шар горизонт, вывалится, выкатится наружу.

Ветер, насыщенный утренней влагой, бил в лицо. Крыльями, каждым пером ощущал упругую податливость воздуха. Отступило земное – неустроенность, Ольга, мумиё, ловцы… – восторг полёта заставил забыть самого себя, раствориться в воздухе, превратиться в сгусток движения в пустоте.