Александр Гриневский – Хлябово (страница 3)

– Шестая, – гордо объявил Валет, утирая согнутой в локте рукой воду с лица.

Я отвернулся, чтобы не видеть. У меня на счету всего четыре.

Лягушек жалко – за что их так? Сидит спокойно, одна голова из ряски торчит, ничего не подозревает, а её… Зачем? А затем, что надо как все, как деревенские, – таким хочу быть, как они, – вот и бью.

Подошёл Кащей.

– Нормально. У меня – девять!

Точно врёт. Он на это мастер.

– Надоело! – Кащей, размахнувшись, швыряет свою палку почти на середину болотца. – Погнали на ямы?

Ямы – это забетонированные квадратные бункеры для хранения силоса. Метра три глубиной. Сейчас начало лета – пустые. Только на дне остатки перегнившего прошлогоднего силоса. Склизко, ноги по щиколотку утопают, и воняет. В углу – доска с набитыми поперёк перекладинами, иначе не вылезти.

Мы – за мышами. Если сидеть сверху, изготовившись, то можно успеть. У нас рукавицы, чтобы не голой рукой, чтобы не куснула.

Расселись, каждый на своей стороне. Тихо сидим, ждём. Валет хитрый, ноги свесил, чтобы быстрее спрыгнуть. Мы с Кащеем – на корточках. Здесь как повезёт – с какой стороны мышь перебегать будет. Заметил – прыгай! Падай на колени, накрывай рукой. Брызги от силосной жижи во все стороны. Сжимай, чтобы не выскользнула. Тянут руки сверху, помогают карабкаться по доске. Четырёх поймали! Банка у нас наверху трёхлитровая в кустах запрятана, оттуда не выберутся.

Ботик на велике катит. Орёт:

– Там, у липенки, в жопки собрались! Вас ждут. Погнали!

Этих куда девать, что в банке? Обычно, мы их каблуком. По одной выпускаем, и кто первым успеет… Некогда. Жопки!

Жопки – это игра такая. Сидишь на траве, руками о землю опираешься, одна нога согнута, другая выставлена – этой ногой голову и жопу защищаешь. Вода – он с мячом стоит – старается кинуть мяч так, чтобы по жопе или в голову попасть. Попал – тогда вода уже ты. Но есть хитрость: он мяч кинул, а ты ногой отбил, и пока он за мячом бежит, все могут передвигаться, правда, согнувшись в три погибели – рукой обязательно нужно земли касаться. Классная игра! Вот только штаны и рубаха после – в хлам! в стирку – сплошные травяные разводы. И как всякая игра, где все против одного, – весёлая и немного издевательская. Жаль, что сейчас не играют.

Переглядываемся. Валет запускает банку в силосную яму. Шмякается, не разбившись. Пусть живут. В следующий раз снова поймаем.

Ботик, стоя, переваливаясь из стороны в сторону, накручивает педали. Мы несёмся следом, стараясь догнать.

У липенки – народу! Пока нас ждали, пацаны с того конца подтянулись. Сидят группой на траве, чуть в стороне. Наши возле липенки сгрудились. Нет другого такого огромного дерева в деревне. Раскинуло ветви-суки в стороны, вверх глянешь – неба не видно, сплошная листва. Ствол мощный, толстый. Серая кора испещрена глубокими морщинами. Гнутые ржавые гвозди торчат – объявления вешают, редкие общедеревенские собрания тут проводят. Вот и сейчас – киноафиша пришпилена, с названием фильма, написанным от руки: «Иван Бровкин на целине», 20:00. Класс! Точно пойдём.

Нас слишком много – какие уж тут жопки? Казаки-разбойники! Как всегда, тот конец на этот. Тянем спички. Нам везёт: мы – разбойники. Отходим совещаться. На самом деле, совещаться нам совершенно ни к чему. Понятно, что прятаться будем на кладбище. Так уж заведено: этот конец – на кладбище; тот конец – на ферме. От такой предсказуемости игра не становится менее интересной.

Сорвались! Погнали к кладбищу, перегоняя друг друга.

Мы не строили шалашей, не рыли пещер и землянок, кладбище и часовенка – вот наше убежище. Не помню, чтобы возникали разговоры о ходячих мертвецах и вампирах – то ли мы уже переросли эти страхи, то ли настолько чувствовали себя безопасно, что пугать друг друга разной нечистью просто не приходило в голову.

Кладбище небольшое. Могилы тесно. Между оградками с облупившейся краской даже нам боком пробираться приходится. Деревья – берёзы – высокие, тень дают. Тихо. Только вороны иногда срываются с ветвей и орать начинают.

Вход на кладбище – раньше кирпичная арка была – сейчас только два полуразрушенных столба торчат из высокой травы, как гнилые зубы. Деревянная часовенка сразу у входа. Крыльцо с провалившимися ступенями, двери сорваны, створки рядом валяются. Пол усыпан кусками штукатурки, битым кирпичом, пылью и разным мусором. Свет бьёт сквозь единственное окошко, забранное ржавой решёткой. Стекло выбито, тусклые осколки на полу. В углу насрано, но мы старательно прикрываем дерьмо обломками досок. Часть иконостаса, зияющая дырами от выломанных икон, прислонена к стене. Карабкаясь по нему, можно залезть в купол через провал в потолке. Здесь сухо и светло. Пахнет пылью и разогретым деревом. Свет попадает через пролом в куполе – края топорщатся рваным ржавым железом. Видна часть кладбища, тропинка, ведущая по полю к дамбе. Нам нравится здесь, в куполе, особенно во время дождя – сиди на стропилах, играй в карты, потрепаться можно, поржать, если настроение есть, – а дождь шелестит, стучит по крыше. Выглянешь в пролом – серо, мокро, только листья на ближайшей берёзе чуть шевелятся под ударами капель.

Кладбище, часовенка, лабиринты частокола могильных оградок не ассоциируются у нас со смертью. Это просто такое необычное и интересное место. Можно читать надписи – столько интересных и смешных фамилий встречается! – рассматривать звезду на ржавом штыре арматурины поверх крашенной серебрянкой пирамиды, вглядываться в полустёртые фотографии на бетонных памятниках. Здесь нет смерти.

Смерть притаилась только возле свежих могил – одна-две появляются за лето. Эти могилы мы обходим стороной, стараемся, чтобы не попадались на глаза. И не то чтобы страшно… скорее, неприятно, не по себе становится, когда видишь удлинённый холмик свежей рыхлой земли, по бокам прислонены венки с чёрными обвисшими лентами и бегущими поверх золотыми буквами. Расползается россыпь увядших цветов возле воткнутой в рыжую глину прямоугольной таблички: фамилия, инициалы, дата.

По-настоящему становится страшно, когда солнечный летний день разрывают тяжёлые звуки духового оркестра – похоронный марш. Деревня замирает. За калитки выползают бабки, женщины смотрят из-за заборов, мужики собираются группами, курят. Звук нарастает медленно. Процессия движется по деревне с того конца. Хочется заткнуть уши – не слышать, но этот страшный тоскливый звук проникает сквозь открытые окна, заставляет шевелиться тюлевые занавески. И всё равно нужно заставить себя перебороть страх. Только посмотреть и сразу обратно – в дом, на терраску. Когда видишь, не так страшно. Нужно только подойти к забору, выглянуть сквозь штакетник. Идут медленно. Впереди несут венки и икону. Гроб на самодельной деревянной каталке с большими дутыми колёсами. Заплаканные женщины в чёрном, в обнимку, пошатываясь. За ними молчаливые остальные, растянувшись по дороге. Музыканты – сзади – выдувают эту страшную музыку.

Нас с Вальтом поймали сразу. Не прокатила моя задумка. Чуть в стороне от входа, среди лопухов и крапивы, несколько тяжелющих старинных памятников, похожих на серые гробы, – сверху кресты выбиты, а вся поверхность в непонятных буквах – один на боку, один расколот, два стоят, только чуть покосились. Вот за ними мы с Вальтом и засели, скрючившись.

Я до сих пор не знаю, что это за надгробные плиты. Подозреваю, кенотафы восемнадцатого века, но откуда они здесь, на захолустном деревенском кладбище?

Кащёй с Седым в купол полезли – ну это полная дурь, там первым делом искать будут. Вот я и подумал: эти – с того конца – в запале сразу к часовенке рванут, мимо нас проскочат, а мы тогда на деревню уйдём – фиг нас там найдёшь! Не вышло. Они рассыпались, по всему кладбищу шерстить стали. Ладно… не повезло.

Седой с Кащеем плетутся – их тоже сразу… как я и думал. Кто там из наших остался? Борька, Гоша, Ботик, Витька Масло, кто ещё? Пацаны с того конца носятся по кладбищу, протискиваются между оград, перекликаются громко, а мы сидим в теньке – наблюдаем. Для нас игра закончена.

Масло подошёл – поймали…

– Там, – говорит чуть заикаясь, – в часовне Чапу лапают. Хотите позырить?

Валет с Седым на его слова внимания не обратили, шушукаются о чём-то в стороне, а мы с Кащеем сразу пошли – нам интересно.

Чапа странная. Она с нашего конца. Ровесница, а может, и на год старше. Никто с ней не дружит. Девчонки к себе в компанию не допускают по какой-то одним им известной причине. Вот она и болтается по деревне, сейчас к нам прибилась, приняли её в игру, что нам жалко, что ли? Какая-то она неухоженная, некрасивая, конопатая, косы – как крысиные хвостики, а волосы всё равно в разные стороны. Худая, ноги, как две палки, из-под подола торчат и все в царапинах.

Поднимаемся друг за другом по поломанным ступеням к тёмному дверному провалу. Из-под ног ящерка порскнула – быстро нагибаюсь, хочу придавить ладошкой, не успеваю – юркнула в щель между досками.

Остановились в дверях, смотрим.

В часовне полумрак. Свет проникает сквозь единственное окно, высвечивая россыпь мусора на полу. Чапа стоит возле стены, пацаны – полукругом в шаге от неё. Пацаны – не наши, c того конца. Знаю только одного по кличке Сека, ныряли как-то вместе с крыла. Происходящее напоминает съёмку в замедленном действии. Вот один неуверенно тянет руку, почти касается груди. Да нет там никаких сисек, какие-то бугорки едва заметные. Чапа легонько бьёт по руке, не давая прикоснуться. В это время второй тянет руку, успевая дотронуться там, внизу, где ноги сходятся. Теперь Чапа бьёт по его руке. Никто не произносит ни слова, всё происходит в полной тишине, лишь иногда поскрипывает крошащаяся штукатурка под ногами. На лице Чапы играет дурная полуулыбка. Похоже, ей нравится такое внимание. Никто и не думает её удерживать, стоит только захотеть – пацаны расступятся, и она сможет спокойно уйти. Не уходит.