Александр Гриневский – Хлябово (страница 2)

А Узкий – это Канал им. Москвы – он в трёх километрах от дамбы, как раз после него и начинается наше водохранилище. Мы туда на велосипедах гоняем купаться. В лесу, что за нашей деревней, есть странная, заросшая молодняком поляна – вся топорщится кочками. Бытуют слухи, что здесь закопаны те, кто помер, когда канал копали.

Вот и Гоша. Гоша – не имя, а кликуха, прилипла – не отодрать. Он дачник, как и я. На год старше. В этом возрасте – серьёзная заявка на лидерство. Но Гоша не такой. Смешливый, весёлый. Кучерявый и стрижка уже почти взрослая – чуб на лоб спадает. К нему подходит определение: стройный. Рисует классно и вырезать из дерева может всё что хочешь. И «Спутник» у него. Предмет нашей зависти. Мы-то на «Орлёнках» пока рассекаем.

«Спутники» появятся у меня и у Вальта только в следующем году. А Седой и Кащей так и будут на отцовских «взрослых» крутить педали.

Медленно едет, людей слишком много. Остановился, чуть завалившись на бок, опёрся, выставив ногу, упёрся руками в выгнутый руль.

– Видали? Вон трёхпалубный прёт, – сообщил, не утруждаясь поздороваться, будто и не расставались со вчерашнего дня.

– Где? – вскинулся Валет.

Остальные задвигались, завертели головами.

Вдалеке, со стороны Икши, показался большой белый теплоход – подарок! – от такого самые большие волны.

– Точно, трёхпалубный, – подтвердил Валет. – Эх, бинокль бы… Интересно, как называется?

– Подожди, сейчас подойдёт, и прочитаешь. – Седой набросил на плечи рубашку – мёрзнет, как всегда. – Накрылся твой обед, теперь точно опоздаешь, – это он уже мне.

Понятно, какой уж тут обед, когда трёхпалубный… До чего же достало это расписание… вот у пацанов куда проще – заскочил домой, схватил кусман хлеба, полил подсолнечным маслом, солью или сахарным песком посыпал, и опять на улицу. А у меня – обед в два: первое, второе и компот, ужин – в восемь. Не явишься – могут и наказать. Тоска!

Трёхпалубный – это круизный теплоход. Нарядный, красивый. Название по носу золотом блестит. Разряженные отдыхающие – в шезлонгах на верхней палубе. Музыка громко играет. Народ специально на дамбу приходит поглазеть, руками помахать. А пацаны – на отлив, на волну.

– «Степан Разин», – прикрывая глаза от солнца, сообщает Кащей. – А ведь хорошо прёт. Если скорость не сбросит, – ух, волна будет!

– Пошли на отлив, – торопит Валет. – Гоша, ты с нами?

– Не, я на крыло пойду.

Гоша плохо плавает, вернее, почти совсем не умеет и страшно переживает по этому поводу. Старается не лезть при нас в воду, боится, засмеём. А мы можем… У нас от настроения зависит.

Гоша станет художником и умрёт от инфаркта. Я, Кащей и он – встретимся за год до его смерти, и я Гошу не узнаю. Он превратится в коренастого, плотно сбитого, шестидесятилетнего лысеющего мужика. И только весёлый нрав и смешливость останутся прежними, мальчишескими. А похорон почему-то совсем не помню, прошло всего-то три года…

Стоим на берегу, ждём. В нетерпении бродим по щиколотку в воде.

Подходит, скорость вроде не сбросил. Вот уже нос вошёл в створ между крыльями дамбы – вот сейчас!

Пошла, пошла отступать вода. Рассыпались веером, двинулись вслед за отступающей. Открылось дно – вязкое, илистое, редкие водоросли стелются. Ноги вязнут. Вон там! И вон там, ещё… Рыба! Трепыхается в илистой жиже, не успела уплыть с отхлынувшей водой. Схватить, зажать в кулаке трепыхающуюся! Валет ближе всех – успел, ухватил, тянет руку вверх. Окунь мелькнул красной полосой на боку. Седой – на коленях – по илистому дну руками шарит. А мне не повезло – вокруг только двустворчатые ракушки косо торчат из ила.

Впереди отступающая вода замедлила движение. Словно налетев на невидимую преграду, стала вскипать, раздаваться ввысь, образуя пенный гребень, хлынула навстречу, понеслась вдоль дамбы, облизывая камни, захлёстывая плиты. Засуетился народ: с криком и матерками подхватил разложенные одеяла; детей на руки. Смотрю на пенный гребень. Мне весело и азартно. Нужно дождаться, когда подойдёт совсем близко, и рыбкой – головой вперёд – оттолкнуться посильнее, нырнуть, прорезать его.

Седой не успел распрямиться, его смело пенным валом – захлестнуло, мелькнуло что-то голое. Валет, высоко вскидывая ноги, бежит к берегу, спасая зажатую в кулаке рыбёшку. Должен успеть. Кащея не вижу. Где он?

Вошёл в гребень, как надо, прорезал телом, вынырнул, закачался на следующих, уже плавно набегающих, волнах. Вода грязная, взбаламученная, илом пахнет. Какие-то ветки рядом плавают… откуда они? Кащей подплывает.

– Класс! – кричит, отплёвываясь. – Видал, как Седого замесило?! – И улыбка до ушей.

Голова Седого возвышается над водой чуть в стороне, ближе к берегу. Плывём к нему.

Валет с берега машет рукой, подзывая. Цепляясь за камни, вылезаем на берег. Седого, как всегда, трясёт, шепчет синими губами:

– Я её уже ухватил, а тут как даст! Воды нахлебался.

– А кто был?

– Плотва, но большая.

Подходит Валет. С видом победителя бросает на траву окушка, размером с ладонь взрослого человека. Присаживаемся на корточки, рассматривая. Он уже дохлый. Беру в руки. Твёрдый. Окунь – он всегда так. Подох – и сразу твёрдый, не то что плотва. На брюшко нажать – губы раскрывает, выпячивает. Рыбой пахнет. Подержал и бросил – куда его? Не жарить же одного? Кошек ни у кого нет.

– Ну что? Домой пойдём? – спрашиваю, снимая с плеча клок тины.

– На рыбалку надо идти. В ночь, – затевает Кащей старую песню.

Ночная рыбалка – наша давняя мечта, но никого, кроме Вальта, родаки не отпускают, как мы их ни уговариваем.

– Пошли, пошли, – тороплю я.

Валет поднимает дохлого окуня и с силой зашвыривает подальше в воду.

Возле погнутого шлагбаума, перекрывающего машинам въезд на дамбу, – навстречу трое. Старшаки, я их не знаю. Впереди идёт парень, метёт коричневыми клешами пыль, на концах штанин металлические заклёпки. Торс голый, рубаха на поясе повязана, рукава болтаются. На нас смотрит, щерится нагло. За ним ещё двое, похлипче, – я их не разглядел, взгляд отвёл.

Сходим с тропинки, под ноги смотрим, чтобы не прицепились, пропускаем.

– Черновские, – шепчет Кащёй. – Серёга Сомин.

Чёрная – это ближайшая к нам деревня. Наша – Хлябово. Мы – хлябовские, они – черновские.

– Пошли, чего встали? – тороплю я, ощущая, как проходит лёгкий мандраж, охвативший при встрече с этими…

– Да погоди ты! – огрызается Кащей. – Посмотрим, как они с нашими… Вдруг махалово?

Ждём. Нас эти разборки никак не касаются, просто интересно.

Наши черновских заметили. Навстречу выходит Лёша Ключик в чёрных семейных трусах. Я его знаю, возле пруда живёт. Он какой-то… с придурью, что ли… Жмут руки. Усаживаются все вместе на плитах.

По осклизлой тропе (здесь почему-то тропа всё время сырая) минуем посадку, которая оканчивается разросшимися кустами акации. Срываем жёлтые стручки, вычищаем мягкие семечки и обкусываем стручок посередине. Дуем. Монотонные трубные звуки повисают в воздухе. У меня опять ничего не получается – только шипение и слюни на губах.

Обидно! Я так никогда и не научусь гудеть через стручок.

Тропинка вьётся по полю, вверх к кладбищу. За кладбищем, среди крон деревьев, видны крыши домов. Жарко. Лёгкий ветерок оглаживает засеянное овсом поле, и оно всё в цветовых пятнах: от ярко-зелёных до белёсых. Мельтешат бабочки – их много. Капустницы, лимонницы суетливо мечутся, уносятся в сторону и снова кружат возле ног над тропинкой.

Договариваемся встретиться через полчаса на скамейке возле дома Вальта, пойдём на Острова.

Наша деревня – в сорока километрах от Москвы. Это сейчас кажется, что близко… но время меняет расстояние, тогда, в шестидесятые, казалось довольно далеко… Ближайшая железнодорожная станция – Трудовая. От станции – нужно два километра пешком или на попутке. Деревня вытянуто разлеглась на возвышенности, чуть сползая с пригорка к воде. Дома – по обе стороны просёлочной дороги, изрытой ямами, полными дождевой воды. Вдоль заборов, по обе стороны от дороги, вьются тропинки, а всё остальное придорожное пространство заросло высокой жирной травой и лопухами.

Деревня делится на две почти равные части: «тот конец» и «этот конец». Столь размытые понятия привычны каждому жителю – от мала до велика. Можно просто объявить родителям: мы идём на тот конец – и всем всё ясно.

Условная граница между концами – Острова. Острова – это старые торфяные выработки, превратившиеся в заросшее молодыми берёзами болото, расположенное почти посередине деревни. Мы живём на этом конце. У нас – заросший зелёной ряской пруд, огромная липенка, на которой вывешивает афиши киномеханик, и кладбище с разрушенной часовенкой. На том конце – клуб, где крутят кино, и ферма. У нас – мелких пацанов – на каждом конце своя компания. Мы знаем друг друга, но пока не смешиваемся – так сказать, дружба по территориальному признаку, – лишь иногда пересекаемся для совместных игр в казаки-разбойники – конец на конец.

Островов мама боится панически, мне категорически запрещено там появляться. Сейчас я понимаю почему: есть там такая небольшая трясина… когда на спор бежишь по зелёной, изумрудно-яркой поверхности, она ходит волнами под ногами – вот-вот прорвётся.

Валет ударил берёзовой дубиной со всей дури так, что меня брызгами обдало. На поверхности, сплошь затянутой ярко-зелёной ряской, образовалось коричневое окно чистой воды. Разбежалась ленивая волна. Лягушку отбросило в сторону. Лежала, выпятив белый в точку живот, на зелёном. Покачивалась. Одна лапка согнута, другая вытянута и мелко подрагивает. Рот широко раскрыт.