Александр Гриневский – Аргиш (страница 54)
– Дела у меня здесь. Потом полечу. Поможешь или нет?
Сидели. Молчали. Ванька медленно гонял спичку от одного угла рта к другому.
Вдруг резко повернулся, выбросил руку вперёд, словно хотел ударить, взял Веру за подбородок, развернул лицо к себе.
Хотела отшатнуться. Не успела. Замерла. Больно. Неудобно. Вцепилась в его руку.
– Слушай сюда!
Глаза зло прищурены, буравит взглядом.
– Отправлю завтра твоего хахалька. Натурой расплатишься! Мне с тебя ещё и за это получить надо, – похлопал себя по коленке. – И учти, мне бревно в постели не нужно.
Отпустил.
Как завтра? Уже завтра? Всё захлестнуло это «завтра».
– Ну?
– Хорошо.
– А ты как думала? – Ванька встал и потянулся, выгибая спину, заведя локти за спину. – Сейчас даже птички бесплатно не поют. Да ты не переживай, от тебя не убудет. Зато хахалька своего в целости домой отправишь.
Вера молчала. Завтра, завтра, уже завтра… Слова потеряли смысл, но не перестали звучать, метались, отскакивали друг от друга.
– Подходите к восьми в аэропорт и ждите. Я вас найду. Эй! Ты там, часом, не уснула? Или от страха трясёшься? Да не боись. Я ж не зверь какой… Да и не дети уже, чтобы охальничать.
Вера тоже встала. Посмотрела в упор.
– Поняла. Ещё… Денег на общий до Москвы… Взаймы. Я отдам.
– Отдашь! – хохотнул Ванька. – Конечно, отдашь.
На ночь их разместили в бане. Легли не раздеваясь, положив на пол тряпьё, которым был завален предбанник, – старые, воняющие солярой телогрейки, рваный полушубок.
Вера лишь в общих чертах рассказала Вадиму, как встретила знакомого, который согласился помочь переправить его в Архангельск, и что лететь надо завтра утром. Это было настолько неожиданно, что Вадим даже не расспросил о деталях. А может, уже привык, что ненцы живут своей закрытой, разбросанной на большом пространстве общиной и помогают друг другу.
Казалось бы, вот она, их последняя ночь перед разлукой – люби! Наслаждайся, впитывай, умирай от нежности и безысходности, плачь и смейся. Нет! Всё было не так. Отчуждение повисло в воздухе. Были вместе, дотрагивались друг до друга, но каждый думал о своём.
Известие о предстоящем отлёте выбило Вадима из колеи – эта новость тревожила. Не верилось, что завтра всё может закончиться. Он уже настолько свыкся с состоянием медленного, пошагового приближения к цели, что эти мгновенные скачки в пространстве, переносящие его с места на место, казались нереальными. Вот эта крохотная баня на берегу незнакомой реки была реальной. Темнота, которая обволакивала их сейчас, – реальна. Вера… Затхлый запах тряпья, на котором они лежали, лай собаки где-то вдали – это реальность, в этой реальности они существуют сейчас. И завтра будет всё то же. Они встанут и куда-то пойдут, и будут идти, и идти изо дня в день. И цель затуманится, и останется лишь одно движение. Их общее движение. Самолёт, город, разлука – это не для них, это потустороннее.
Пришло ощущение, что они долго, медленно и мучительно приближались к какой-то природной центрифуге. Сами того не заметив, попали в неё, и она вдруг понесла их, бешено вращаясь, набирая скорость. И несутся они неведомо куда. Центробежная сила отрывает их друг от друга – ещё чуть-чуть, и разбросает в разные стороны.
У Веры болел низ живота, приближались месячные. Лежала, свернувшись калачиком, прижимаясь спиной к Вадиму. Было пусто. Бездумно пусто.
Устала. Уснуть! Завтра, уже завтра…
Комната. Где-то читала… Перед глазами – мебель старая, добротная. Потолки высокие с лепниной. Стол – высокий, длинный, скатерть белая. Застеклённая стенка – книги, посуда, безделушки. Дальше взглядом… Дверь – двустворчатая, белая. Спальня. Кровать. Покрывало без единой складки.
Пыль! Пыль – везде. Пыль на всём. В воздухе – пылинки. Свет из окон – в свете колышутся, падают, оседают, обволакивают. Страшно дышать. Наберёшь в лёгкие – захлебнёшься.
А за мутным грязным стеклом – город – камень, навороченный до горизонта. Деревья, как последние свечи, – не горят – тлеют. Солнце мутное. Купола сверкать должны, а тоже мутные. Никому не нужные, как картинка старого календаря, выцветшая… на стенку повесили.
Вадим шептал что-то. Чувствовала дыхание возле уха. Вырвалась из благодатного оцепенения, с трудом разобрала.
Всё то же…
– Давай поедем вместе! Хочешь, не сейчас. Я подожду тебя здесь. Месяц, два. Я смогу сам, я проживу.
Сколько можно? Ведь уже всё обговорили. Что же так болит-то…
– Вадим! Зачем опять? Всё уже решили. Я приеду. Обещаю. Ты напишешь, я приеду. Хороший мой, давай я тебя поцелую. Не трогай меня, ладно? Пожалуйста. Я что-то совсем расклеилась. Давай спать? Не могу больше… Спи, мой хороший!
Затих. Замер. Вот и хорошо. А теперь закрыть глаза и не думать, ни о чём не думать. Провалиться. Нет меня. Нет ничего вокруг. Я – пропала. Пропала я…
Не мог уснуть. Лежал, чувствовал округлую податливость её тела. Что-то было не так. Была возможность взять и понимание, что надо… Когда ещё случится? Но не хотелось. Нет. Хотелось! Но не так. Получалось, что надо. Словно впрок, на будущее… По-другому должно быть. Отъезд этот… Душно. Не уснуть.
Стараясь не шуметь, встал. Темно, ничего не видно. Перебирая руками по стене, добрался до двери. Забыл пригнуться. Приложился лбом о притолоку.
Твою мать! Да не скрипи ты, зараза!
Воздух холодный, свежий – пить можно. Ночь. Полнолуние. Вызвездило. Чёрный обрыв. Река потерялась в темноте, только вон там, сбоку – лунная дорожка на воде. Собаки – далеко – лают. Одна начинает, другая подхватывает.
Босым ногам холодно – роса на траве.
Сел на крыльцо, привалился спиной к двери бани.
Ну что? Настало время думать, как дальше? Или ещё рано?
Если всё сложится, как она говорит… Завтра – самолёт и Архангельск. Вечер или ночь – поезд. Сутки – и я в Москве. Что дальше?
У меня есть шанс начать всё сначала. Меня нет. Я пропал, растворился в тайге, как отец и ребята. Никто не будет искать.
Мама? У неё своя жизнь. Посмотрю издали, как она спешит к этому…
Могу я пропасть? Да, могу. Если есть деньги, то можно попытаться начать новую жизнь. Но денег-то пока нет. Есть только камни. Их ещё реализовать надо. И надо, чтобы не кинули.
А если бы не было камней?
Тогда бы и разговора о новой жизни не было.
Хорошо. Предположим, всё получится. Какие пошаговые действия?
Приехал. Позвонил Кирюхе. Встретились.
Версия – она одна для всех знакомых – отстал, потерялся, вышел к ненцам, они помогли выбраться. Что случилось с остальными – не знаю. Здесь не подкопаешься. Ненцев не разыщешь, показания не снимешь.
Дома объявляться не хочу. Нужны деньги и жильё на первое время. Много денег. Надо снять какую-нибудь дачу в Подмосковье и залечь на дно, хотя бы на месяц. Про камни – никому ни слова. Забыть пока про них. Основная задача на этом этапе – уговорить Кирюху дать денег взаймы.
Дальше… А вот дальше сплошной туман. Надо организовать продажу нескольких камней. Получить деньги – не засветиться. Появятся деньги, тогда можно будет заняться документами, выправить себе паспорт.
Теперь Вера. Она говорит, что ей надо от одного до трёх месяцев, чтобы утрясти дела здесь. Хорошо. Через два месяца она приедет. Новые документы ей не нужны. Только загранпаспорт получить. Это уже легче.
И валить из страны! Куда? Пока не знаю. Но валить. Туда, где океан бьёт волной о берег, где тепло. Камни с собой.
Гнилой план. Это и планом назвать нельзя. Сплошная неопределённость. А что делать? Как Наполеон говорил? Надо ввязаться в бой, а там посмотрим…
Спать надо. Хватит здесь высиживать. Размечтался. Может, завтра ещё никуда и не улечу.
Встали рано. С хозяевами не попрощались. Сложили тряпьё, на котором спали, и прикрыли за собой дверь.
Хотелось что-нибудь съесть. Молока хотелось. Холодного. У них был только вчерашний хлеб.
Висел утренний туман, словно дым от костра, когда жгут листья. Сквозь туман – солнце. И понятно уже, что день будет хорошим – ярким, солнечным, тёплым. И немного грустно оттого, что осень вот-вот… Берёза, что за баней, уже слегка запятнана жёлтым листом. Осенние дожди – это тревога; осенняя яркость дня – это грусть.
Аэропорт располагался в нескольких километрах от посёлка. Шли по пыльной грунтовке, заросшей по обочине мелкими редкими сосенками. Больше молчали, чем разговаривали. Изменилось что-то в них самих, и они это чувствовали. Проводы. Это уже проводы. Он улетает, она – остаётся. Ещё чуть-чуть, и каждый станет проживать свою собственную жизнь. И каждый думал о том, что ему предстоит сделать уже в одиночку.
С глухим надрывом мотора догнала попутка. Проголосовали. Поднимая клубы пыли, затормозила.
Стояли в кузове, возле кабины, держась за борт. Ветер бил в лицо, развевались Верины волосы, неслась навстречу дорога.
Аэропорт – приземистое двухэтажное деревянное здание, выкрашенное зелёной краской, выцветшей на солнце. По обе стороны бетонный забор под два метра. Обшарпанное крыльцо, распахнутая настежь дверь. Рыжая собака, разлёгшаяся в пыли возле ступеней.
Зал ожидания – комнатка с привинченными к полу тремя рядами деревянных кресел, с вырезанными на них всяческими надписями – видно, маялся народ ожидаючи. Здесь же застеклённая стойка с двумя округлыми окошками для продажи билетов. За ней – пусто. А вот зал ожидания заполнен людьми, сумками, чемоданами, мешками. Кто сидит, дремлет, кто откровенно спит, вытянув ноги и запрокинув голову. В углу копошится ребёнок – возит по грязному полу красную машинку. Несмотря на открытую дверь, жарко и душно, словно натоплено.