Александр Гриневский – Аргиш (страница 56)
Возле приоткрытой дверцы тщательно вытирали ноги о траву. Вадим тоже пару раз шаркнул, не вполне понимая, зачем они это делают – на улице сухо, грязи нет. Все разъяснилось, стоило только просунуть голову в дверцу.
Салон самолёта был завален освежёванными оленьими тушами – груда красно-розового мяса с белыми прожилками. Навалены на полу как попало, во все стороны торчат ноги с выступающими костями – копыта обрублены.
Кабина пилотов располагалась впереди, и они шли по тушам, наступая чёрными остроносыми полуботинками, пригнувшись и придерживаясь руками за стенки, чтобы не поскользнуться.
Он замер в дверях, не зная, идти ли дальше.
Алексеич покопался под креслом и швырнул ему через салон брезентовый мешок.
– Подстели…
Остался возле двери, почти в самом конце салона. Не хотелось пробираться поближе к кабине пилотов. Чувствовал себя изгоем, такой же безликой тушей, что навалены под ногами.
Затарахтел мотор, бешено завертелся пропеллер, образуя трепещущий круг. Самолёт, покачиваясь, выруливал на взлётную полосу.
Короткий разбег, взлёт, и его вдавило, впечатало в оленьи туши, на которых сидел – самолёт, чуть заваливаясь правым бортом, резко набирал высоту. Мелькнули разбросанные дома посёлка, широкая лента реки, и всё пространство затопила зелень тайги. Он прикрыл глаза – это он уже видел, хватит.
Только сейчас почувствовал, что от туш-то попахивает. Не совсем свежее мясо… И ещё тревожило, что туши не привязаны, не закреплены.
А если какая болтанка или в зону турбулентности попадём? Задавит ведь этими тушами.
Успокаивал себя: «Ладно… не парься! Пускай пилоты об этом думают, знают, наверное, что делают. От тебя сейчас ничего не зависит. Кривая вывезет…»
Туши уже не попахивали – воняли. И всё равно клонило в сон. Самолётик белой точкой висел в голубом пространстве, двигатель работал ровно.
Проваливался…
Костёр горит весело, котелок, кто-то помешивает ложкой, примотанной проволокой к палке, что варится, не видно – всё заволокло паром от кипящего варева.
Тропинка на крутом склоне, поросшем яркой зелёной травой, бежит Вера, он несётся следом – вот-вот догонит.
Ему надо обязательно выйти, но совсем темно, шарит руками, натыкается на какие-то предметы – они беззвучно падают в темноте, вот дверь… Окатило волной облегчение – наконец-то, спасся!
Комната завалена голыми трупами, их много, но они одни и те же, повторяются, вон окоченевший труп отца с неестественно вывернутой рукой, вон Виталий, Колька, старик-ненец – маленький, голый, жёлтый, только бородка седая вверх торчит, вон снова Виталий, ещё один старик-ненец уткнулся ему в подмышку, отец – сверху, поперёк, ещё и ещё, на ком я сижу? я же сижу на трупе! чьё это тело? важно знать! просто необходимо! привстать посмотреть не получается! вдруг это отец? нельзя сидеть на отце! встать, скорее встать! не могу, не дают! ужас захлестнул, затопил чёрной безысходностью.
Вывалился из сна мокрый от пота. Широко открытым ртом всасывал пахнущий подтухшим мясом воздух, а тот всё никак не хотел проникать в лёгкие.
Это сон! Господи, это всего лишь сон!
Самолёт закладывал плавную дугу, заходя на посадку. В стороне мелькнули крохотные крыши домов, широкий изгиб Двины. Выровнялся – и в иллюминатор опять рванулось небо с белыми облаками.
Внизу лежал Архангельск.
Самолёт приземлился и вырулил на стоянку вдали от здания аэропорта. Молчаливый Алексеич тронул за плечо, показывая, что, мол, выходим.
Такой же бетонный забор, как в аэропорту, в Пинеге. Пролом в бетонной плите закрыт решёткой из ржавой арматуры. Два прута легко разошлись в стороны.
– Иди вдоль забора, – сказал Алексеич, – по тропинке, увидишь… Выйдешь на площадь возле здания аэропорта. Там автобусы в город и на железнодорожный вокзал. Сам разберёшься. Учти, милиция и военный патруль могут документы проверить. Так что поаккуратнее…
– Спасибо!
– И ещё… – Алексеич пристально посмотрел на Вадима. – Давай, парень, договоримся: мы тебя не видели, и ты нас не видел.
– Да. Я понимаю.
– Ну тогда иди. Удачи! – Алексеич развернулся и вразвалку зашагал обратно к самолёту.
Площадь. Здание аэропорта – стекло и бетон. Машины, машины… Спешат люди. Толчея у дверей.
Милиции вроде не видно. И всё равно шёл к стоянке автобусов, ожидая окрика. Сейчас остановят, начнут расспрашивать, требовать предъявить документы.
Камни. Чёртовы камни! Так… ещё можно отвертеться. А вот если найдут… Всё! Даже не знаю, что тогда делать. Что говорить? Как объяснять?
Пронесло. Затерялся в толпе ожидающих.
Пока автобус не тронулся, сидел сжавшись; казалось, все на него смотрят. Казалось, весь пропах сладковатым запахом подтухшего мяса, и все это чувствуют.
Железнодорожный вокзал. Кассы. Билет, зажатый в руке. И прочь! Подальше от этого людного места, где в любой момент может появиться милиция и тогда всё рухнет. Может, ничего страшного и не произойдёт, но всё опять замедлится, станет непонятным, мучительно долгим. Сейчас, когда билет до Москвы лежал в кармане, об этом было страшно подумать. Ведь осталось только дождаться вечера, сесть в поезд и прочь, прочь отсюда.
Шёл по улице и сам не замечал, что твердит про себя, не переставая, как заклинание: «Прочь! Прочь!»
Хотелось есть. Найти столовую. Горячий суп. Борщ! Красное варево в тарелке с белым островком сметаны. Пар поднимается. Пюре, примятое ложкой, с лужицей масла поверх. Котлета – округлая, толстая. И четвертинка солёного огурца – сбоку. Хлеб. И пирожное – любое – сладкое!
Потерпеть. Сначала баня. Столовая – потом.
Улица развернулась перед ним в обрамлении невысоких приземистых зданий. Шелестели листвой тополя и неслись мимо машины. Он шёл по асфальту. По асфальту! И шорох шин по мостовой, повисшие в летнем воздухе редкие отдалённые гудки, идущие навстречу школьницы в коротких форменных платьях, старухи, сидящие на лавочках возле подъездов, молодые мамаши, лениво покачивающие коляски со спящими младенцами, в парке, мимо которого он сейчас проходил, вдруг заставили поверить, что он вырвался. Всё изменилось. Он в городе.
Смотри-ка! Вон кинотеатр – напротив. Афиши яркими пятнами бьют по глазам.
Не будет больше бесконечной угрюмой тайги, не будет голода. Закончились ночёвки на холодной земле под открытым небом. Не надо никуда бежать. И стрелять в него никто уже не будет. Он – дома! Почти дома. Не воспринимал понятие дом как свою комнату, диван и стол, на котором стоял компьютер, освещённый настольной лампой. Сейчас домом была вся Москва. Домой – это в Москву!
Тревожило – что делать с камнями, когда пойдёт в баню? Думал даже не брать с собой. Спрятать где-нибудь во дворе, возле бани, потом забрать.
Глупость! Кому нужно шарить в его грязной одежде?
Народу в бане было мало. Раздевался в дальнем закутке. Брезгливо снимал с себя одежду.
Постирать бы. А как сушить? Шерстяные носки с дырами на пятках – точно стирать. Майку и трусы – стирать – на себе можно высушить.
Парилка удивила. В ней было холоднее, чем в помоечной. Голые стены, облицованные пожелтевшим от времени кафелем, который когда-то был белым. Полок о трёх ступенях из почерневших досок. Где топка? Печь?
Мужик с бодро выпирающим животом предложил: «Посторонись-ка». Подошёл к трубе, оборудованной вентилем, обмотанным грязной тряпкой, и повернул. Струя пара вырвалась с шипением и тихим свистом. Помещение заволокло белым горячим паром. Ничего не видно. Влажно. Жарко. Тяжело дышать.
Стоял, расчёсывал кожу ногтями, драл себя, не чувствуя боли. Пот смешивался с оседающей влагой, стекал струйками по спине, рукам, животу. Катышки грязи собирались на коже – смахивал их ладонью вместе с потом на пол.
Снова повернули вентиль. И снова струя пара.
От резкого перепада температур кружилась голова, но было приятно до одури.
Словно короста, слоями отваливался Север. Отступал.
Струя! И отошло куда-то далеко чёрное озеро, накрытое низкими шерстяными тучами, поливающими дождём. Отдалился, исчез выматывающий душу переход с вещами вдоль петляющего под ногами ручья. Исчезла река, остервенело бьющаяся о камни, несущая в пене и брызгах лодки.
Струя! И уже не звучат в ушах выстрелы. Не падает отец с чёрной дырой вместо глаза. Николай не закуривает возле палатки за секунду до выстрела.
Струя! Смыла, снесла – чум, умершего старика-ненца, камни в замаскированном бочажке под больной берёзой.
Струя пара – и отодвинулась, стала исчезать Вера, её глаза, чуть припухлые губы, растрёпанные волосы, улыбка, комочки мха, которые он смахивал с её голой потной спины, её крик радости и её слёзы.
Сидел на лавке, привалившись спиной к стене, слушал шум воды, льющейся из крана. Ощущал себя голым и чистым, словно заново родившимся. В голове было пусто до звона в ушах. Только есть хотелось по-прежнему.
Слушал перестук вагонных колёс. Глаза закрыты. Казалось, что физически ощущает, как поезд своим узким железным телом, сминая черноту ночи, проникает в пространство. Голоса, звучащие вокруг, сливались в неясный гул. Визгливо плакал ребёнок.
Сорок минут осталось. Москва. Неужели всё закончилось?
Народ копошился, собирал пожитки, толкался в проходе. Тесно. Душно. Общий вагон – битком. Люди передвигаются в полутьме – свет почему-то только дежурный – редкие лампочки еле горят по коридору. Туалеты закрыты.