Александр Гриневский – Аргиш (страница 28)
Затаил дыхание. А ведь должен уже привыкнуть… Они словно были связаны вместе – ловец и ловимый – он подманивает, она дразнит.
Остановилась блесна, остановилась щучка. Замерла. Не уходит, солнцем в воде высвечена.
– Плыви, плыви. Ты победила! – вслух произнёс Виталий.
Притопнул ногой, взбаламутил воду – изогнулась, как от удара, метнулась на глубину.
Пойманных щук решил в рюкзак не класть. Все в слизи, перепачкают перо у гусей – слипнется – не тот вид будет. В кустах выломал ветку, сделал кукан, насадил щук через жабры.
Рюкзак, ружьё через плечо, кукан с рыбой в руке – хвост большой щуки по земле волочится – двинулся к торчащему вдали хлысту.
Дошёл. Увидел следующий. Обернулся посмотреть на озеро.
Серо-зелёными волнами уходила во все стороны тундра.
Тёмным, почти чёрным пятном – блюдце озера.
Поднявшийся ветер погнал облака – поползли по небу, отбрасывая теневые пятна, которые медленно перемещались, меняя цвет тундры от светло-зелёного до чёрно-белого.
Всё вокруг залито светом, но не ярким и резким, а по-северному приглушённым. Казалось, легчайшая дымка повисла в воздухе, придавая всему тёплые пастельные тона.
Коршун висел в вышине, распластав крылья.
Обманчивая теплота. Ветер дул с севера – холодный, пронизывающий. Голо вокруг, пустынно. Одно хорошо – мошку, комара сдуло.
До реки дошёл быстро. Привычно катилась мимо вода. Лодка, лес на другой стороне – словно домой вернулся.
По колено в воде, оскальзываясь на камнях, тащил за верёвку лодку вверх по течению. Клял себя за леность – почему не перетащил сразу, когда приплыл? Поднялся метров на сто выше, вытащил нос лодки на камни – сел рядом, задышал тяжело – передохнуть надо.
Представлял, как сейчас заявится в лагерь, – в одной руке гуси, в другой – кукан со щуками! Или лучше всё в рюкзак запихать – и доставать по очереди? Нет! Выйти из леса к костру с добычей в руках – вот они обалдеют!
Кряхтя поднялся – устал всё-таки… Достал из рюкзака птиц, положил в нос лодки. Ружьё туда же. Обмыл щук в воде – налип сор, пока нёс. Их – на корму.
На дне лодки плескалась вода. Мочить рюкзак не хотелось. Пустой ведь – только термос да коробка с блёснами.
Блин! Я же морошки хотел ребятам набрать. Вылетело из головы. Не возвращаться же?
Надел рюкзак – вроде не мешает – тут грести-то совсем ничего…
Развернул нос лодки против течения, оттолкнулся, вскочил коленями на баллон – и, путаясь в полах плаща, на середину, на скамейку, за вёсла.
Лодка пустая, лёгкая. Пока усаживался, уже развернуло по течению. Выправил. Резкими короткими гребками погнал лодку к другому берегу.
Середина реки.
Сносит всё-таки…
Правая устала – этой рукой приходилось загребать сильнее.
Громкий хлопок за спиной.
Нос лодки словно взорвался.
Одновременно услышал хлёсткий звук выстрела.
Оглянулся – пустая каменистая коса, за ней кусты – не шелохнутся.
Здоровый клок вырван из баллона – левый борт сразу обмяк, ещё чуть-чуть, и воздуха совсем не останется.
Хлынула вода в лодку.
Судорожно попытался скинуть рюкзак. Рука не пролезала в лямку. Чуть отклонился, помогая телом, лодка нырнула сдутым бортом, и он боком повалился в воду. Падая, перебирая ногами, отпихнул её от себя.
Успел глотнуть воздуха, прежде чем погрузился с головой.
Вода обожгла холодом – но это было уже неважно. Сапоги, ватник, плащ и рюкзак, сковавший руки, не давали двигаться, грести, бороться.
Один раз всё же вынырнул. С хрипом втянул воздух.
Перед глазами – рябь на воде и в двух метрах осевший борт оранжевой лодки.
Судорожно ворочался, уходя на глубину, словно снулая рыба.
Тело так и не всплывёт – затянет под камень, и оно прочно застрянет там.
Выстрел прозвучал неожиданно. Оглушительно громко. Совсем рядом.
С бешеным лаем метнулись к реке собаки. Прокатились по поляне чёрно-белым комом и исчезли в перелеске.
Ещё выстрел.
Лай перешёл в визгливый скулёж и стих.
«Виталя, что? Совсем охренел?» – пронеслось в голове у Кольки. Он так и остался сидеть возле палатки с дымящейся сигаретой, зажатой в пальцах. Успел только развернуться всем телом к реке, откуда прозвучали выстрелы.
Андрей, пристроившись на солнышке, на нартах возле чума, отвинчивал приклад. Последний винт остался – не шёл никак, хоть тресни!
Услышав выстрелы, непонимающе вскинул голову. Отложил ружьё. Встал, вглядываясь в чёрное переплетение веток, усеянных листвой – лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь них, били в глаза.
Выстрел.
С другого места – со стороны прогала, выходящего к реке.
И звук другой – сухой, хлёсткий.
Но осознать это он уже не успел.
Пуля вошла в левый глаз.
Спелой вишней брызнуло глазное яблоко.
Прожгла мозг.
Плющась о затылочную кость, вынесла её, пробила стенку чума и на излёте застряла в шесте, расщепив его почти надвое.
Он ещё стоял на ногах, но уже ничего не чувствовал.
Занавес закрылся.
Тело развернуло влево.
Кровью, вперемешку с ошмётками мозга, плеснуло на выцветшую шкуру чума.
И весело запрыгали по истоптанной траве прозрачные невидимые шарики – его надежды, желания, мечты…
Рухнул на бок, тяжело ударившись о землю.
Вера, стоя на коленях, согнулась над завёрнутым в шкуры телом деда.
Большой иглой, крупными редкими стежками зашивала полотнище. Шила от себя, как учила тётка, – та перед смертью только и твердила о том, как правильно её похоронить. Сил проткнуть старые шкуры не хватало, приходилось пользоваться деревянной колобашкой – ей задавливала иглу.
Сейчас на душе было спокойно.
Дед совсем не страшный, просто беспомощный сейчас.