Александр Грин – Мир приключений, 1925 № 01 (страница 8)
— Битт-Бой… — рыдая, заговорила девушка; — Битт-Бой, ты Дурак, глупый болтунишка! Ты еще, ведь, не знаешь меня совсем. Я тебя не отдам ни беде, ни страху! Вот видишь — продолжала она, разгорячаясь все более, — ты расстроен! Но я успокою тебя… ну-же, ну.
Она схватила его голову и прижала к своей груди.
— Здесь ты лежи спокойно, мой маленький. Слушай: будет худо тебе, — хочу, чтоб худо и мне. Будет тебе хорошо — и мне давай хорошо. Если ты повесишься, — я тоже повешусь. Разделим пополам все, что горько; отдай мне большую половину! Ты всегда будешь для меня — фарфоровый, белый… Я не знаю, чем уверить тебя; смертью, быть может!?
Она выпрямилась и сунула за корсаж руку, где, по местному обычаю, девушки носят стилет или небольшой кинжал.
Битт-Бой удержал ее. Он молчал, пораженный новым знанием о близкой душе. Теперь решение его, оставаясь непреклонным, хлынуло в другую форму.
— Битт-Бой, — продолжала девушка, заговоренная собственной речью и обманутая подавленностью несчастного;— ты умница, что молчишь и меня слушаешь. — Она продолжала, приникнув к его плечу. — Все будет хорошо, поверь мне. Вот что я думаю иногда, когда мечтаю или сержусь на твои отлучки. У нас будет верховая лошадь «Битт-Бой», собака «Умница» и кошка «Режи». Из Лисса тебе, собственно, незачем больше-бы и выезжать. Ты купишь нам всю новую, медную посуду для кухни. Я буду улыбаться тебе везде, везде — при врагах и друзьях и при всех, кто придет; пусть видят все, как ты любим. Мы будем играть в жениха и невесту: как ты хотел улизнуть, негодный, но я уж не буду плакать. Затем, когда у тебя будет свой бриг, мы проплывем вокруг света тридцать три раза…
Голос ее звучал сонно и нервно; глаза закрывались и открывались. Несколько минут она расписывала воображаемое путешествие спутанными образами; затем устроилась поудобнее, поджав ноги, и легонько, зевотно, вздохнула. Теперь они плыли в звездном саду, под яркими подводными цветами.
— …И там много тюленей. Битт-Бой. Эти тюлени, говорят, добрые. Человеческие у них глаза. Не шевелись, пожалуйста, так спокойнее. Ты меня не утопишь, Битт-Бой, из-за какой, там, не знаю… турчаночки? Ты сказал — я «королева ресниц»… Возьми их себе, милый, возьми все… все…
Ровное дыхание сна коснулось слуха Битт-Боя. Светила луна. Битт-Бой посмотрел сбоку: ресницы мягко лежали на побледневших щеках. Битт-Бой неловко усмехнулся, затем, сосредоточив все движения в усилии неощутимой плавности, — высвободился, встал и опустил голову девушки на клеенчатую подушку дивана. Он был ни жив, ни мертв. Однако, уходило время; луна поднялась выше… Битт-Бой тихо поцеловал ноги Режи и вышел с скрученным в душе воплем на улицу.
По дороге к гавани он на несколько минут завернул в «Колючую Подушку».
Было около десяти вечера, когда к «Фелицате», легко стукнув о борт, подплыла шлюпка. Ею правил один человек.
— Эй, на бригантине! — раздался сдержанный окрик.
Вахтенный матрос подошел к борту.
— Есть на бригантине — сонно ответил он, вглядываясь в темноту. — Кого надо?
— Судя по голосу, — это ты, Рексен? Встречай Битт-Боя.
— Битт-Бой! В самом деле!.. — Матрос осветил фонарем шлюпку. — Вот гак негаданная приятность! Вы давно в Лиссе?
— После поговорим, Рексен. Кто капитан?
— Вы его едва ли знаете. Битт-Бой. Это — Эскирос, из Колумбии.
— Да; не знаю. — Пока матрос спешно опускал трап, Битт-Бой стоял посреди шлюпки в глубокой задумчивости. — Так вы таскаетесь с золотом.
Матрос засмеялся.
— О, нет; мы погружены съестным, собственной провизией нашей, да маленьким попутным фрахтом на остров Санди.
Он спустил трап.
— А все-таки золото у вас должно быть… как я понимаю это, — пробормотал Битт-Бой, поднимаясь на палубу.
— Иное мы задумали, лоцман.
— И ты согласен?
— Да, так будет, должно быть, хорошо; думаю.
— Отлично. Спит капитан?
— Нет.
— Ну, веди.
В щели капитанской каюты блестел свет. Битт-Бой постучал, открыл двери и вошел быстрыми, прямыми шагами.
Он был мертвецки пьян, бледен, как перед казнью, но, вполне владея собой, держался с твердостью удивительной. Эскирос, оставив морскую карту, подошел к нему, прищурясь на неизвестного. Капитан был пожилой, утомленного вида человек, слегка сутулый, с лицом болезненным, но приятным.
— Кто вы? Что привело вас? — спросил он, не повышая голоса.
— Капитан, я — Битт-Бой, — начал лоцман, — может быть, вы слышали обо мне. Я здесь…
Эскирос перебил его:
— Вы! Битт-Бой, «приносящий счастье»?! Люди оборачиваются на эти слова. Все слышал я. Сядьте, друг; вот сигара, стакан вина; вот моя рука и признательность.
Битт-Бой сел, на мгновение забыв, что хотел сказать. Постепенно соображение вернулось к нему. Он отпил глоток; закурил; насильственно рассмеялся.
— К каким берегам тронется «Фелицата»? — спросил он. — Какой план ее жизни? Скажите мне, капитан, это.
Эскирос не очень удивился прямому вопросу. Цели, вроде поставленной им, вернее, — намерения, — толкают иногда к откровенности. Однако, прежде, чем заговорить, капитан прошелся взад-вперед, ради сосредоточия.
— Ну, что-же… поговорим, — начал он. — Море воспитывает иногда странные характеры, дорогой лоцман. Мой характер покажется вам, думаю, странным. В прошлом у меня были несчастья. Сломить они меня не могли, но, благодаря им, открылись новые, неведомые желания; взгляд стал обширнее, мир — ближе и доступнее. Влечет он меня, — весь, как в гости. Я одинок. Проделал я, лоцман, всю морскую работу и был честным работником. Что сзади — известно. К тому же есть у меня, — была всегда, — большая потребность в передвижениях. Так я задумал теперь свое путешествие. Тридцать бочек чужой солонины мы сдадим еще скалистому Санди, а там — внимательно, любовно будем обходить, без всякого определенного плана, моря и земли. Присматриваться к чужой жизни, искать важных, значительных встреч, не торопиться; иногда спасти беглеца, взять на борт потерпевших крушение; стоять в цветущих садах огромных рек, может быть, — временно пустить корни в чужой стране, дав якорю обрости солью, а затем, затосковав, снова сорваться и взять ветер, — ведь, хорошо так, Битт-Бой?
— Я слушаю вас, — сказал лоцман..
— Моя команда вся новая. Не торопился я собирать ее. Распустив старую, искал я нужных мне встреч, беседовал с людьми и, один по одному, набрались у меня подходящие ко мне люди. «Экипаж Задумчивых»! Капер нас держит в Лиссе. Я увильнул от него на — днях, но лишь благодаря близости порта. Оставайтесь у нас, Битт-Бой, и я тотчас же отдам приказание поднять якорь. Вы сказали, что знали Рексена…
— Я знал его и знаю по «Радиусу», — удивленно проговорил Битт-Бой;— но я еще не сказал этого. Я подумал об этом.
Эскирос не настаивал, объяснив, про себя, маленькое разногласие забывчивостью своего собеседника.
— Значит, есть у вас к Битт-Бою доверие?
— Может быть, я бессознательно ждал вас, друг мой.
Наступило молчание.
— Так в добрый же час, капитан! — сказал вдруг Битт-Бой ясным и бодрым голосом. — Пошлите на «Арамею» юнгу с запиской Эстампу. — Приготовив записку, он передал ее Эскиросу. Там стояло:
«Я глуп, как баклан, милый Эстамп. «Обстоятельство» совершилось. Прощайте все: вы, Дюк, Рениор и Чинчар. Отныне этот берег не увидит меня».
Отослав записку, Эскирос пожал руку Битт-Бою.
— Снимаемся! — крикнул он зазвеневшим голосом и вид его стал уже деловым, командующим. Они вышли на палубу.
В душе каждого несся, распевая, свой ветер: ветер кладбища у Битт-Боя; ветер движения — у Эскироса. Капитан свистнул боцмана. Палуба, — не прошло десяти минут, — покрылась топотом и силуэтами теней, бегущих от штанговых фонарей. Судно просыпалось впотьмах, хлопая парусами; все меньше звезд мелькало меж рей; треща совершал круги брашпиль и якорный тросе, медленно подтягивая корабль, освобождал якорь из ила.
Битт-Бой, взяв руль, последний раз обернулся в ту сторону, где заснула Королева Ресниц.
«Фелицата» вышла с потушенными огнями. Молчание и тишина царствовали на корабле. Покинув узкий, скалистый выход порта, Битт-Бой круто положил руль влево, и вел так судно около мили, затем взял прямой курс на восток, сделав почти прямой угол; затем еще повернул вправо, повинуясь инстинкту. Тогда, не видя вблизи неприятельского судна, он снова пошел на восток.
Здесь произошло нечто странное: за его плечами раздался как-бы беззвучный окрик. Он оглянулся, то же сделал капитан, стоявший возле компаса. Позади их, от угольно-черных башен крейсера падал на скалы Лисса огромный голубой луч.
— Не там ищешь! — сказал Битт-Бой. — Однако, прибавьте парусов, Эскирос.
Это и то, что ветер усилился, отнесло бригантину, шедшую со скоростью двадцати узлов, миль на пять за короткое время. Скоро повернули за мыс, тоже слегка «на благополучный проскок», пели, теперь не стесняясь, вверху; пение доносилось в каюту. Они пели песню «Джона Манишки».
Битт-Бой передал руль вахтенному матросу и сошел вниз, к капитану. Они со откупорили бутылку. Матросы, выпив