Александр Григоренко – Мобик (страница 8)
Через три дня подвезли материал для нар и нормальные матрасы с одеялами. Застучали молотки и зазвенели ножовки. К вечеру все спали в относительном комфорте. Ещё через два дня подвезли печки-буржуйки. Их сварили на местном заводе металлоконструкций после жалоб бойцов на холод и сырость. Наступил конец сентября, и дожди вовсю поливали землю.
С печками пришлось немного повозиться. Точнее, с трубами, чтобы правильно вывести их из палаток. А то так можно поставить, что всю палатку задымит или, ещё хуже, палатка загорится. В одной из палаток так и произошло. Один очень «умный» боец догадался плеснуть в печку бензин, чтобы разжечь огонь. Палатку еле-еле потушили, а горе-боец попал на неделю в наряд.
Многие мобилизованные, конечно, негодовали из-за происходящего. Типа мы же в армию приехали, а не на стройку химкомбината. В ответ полковник построил всех и честно сказал:
– Мужики, я понимаю ваше возмущение. Но сейчас идёт война и объявлена мобилизация. И никто эту ё… ю мобилизацию с сорок пятого года не проводил. И никто к ней не готовился. Поэтому делаем, что можем, и вы должны делать всё, что можете. Для себя же стараетесь. Вам здесь месяца два жить…
Мобики (так их уже стали называть) побухтели и снова принялись за обустройство лагеря. И это на некоторое время успокоило всех. Тем более, большинство мобилизованных оказались рукастыми. Кто-то из деревни, кто-то работал на заводах или недавно закончил «учаги». А подавляющее большинство служили в армии. И значит в армейско-бытовом разбирались. Хотя нашлись среди мобилизованных и не служившие срочную, и даже те, кто присяги не давал.
Последние присягали прямо тут, в учебном центре. Для этого их собирали после обеда на плацу человек по двадцать, где они и произносили знакомый большинству других мобилизованных текст:
«Я, (фамилия, имя, отчество), торжественно присягаю на верность своему Отечеству – Российской Федерации. Клянусь свято соблюдать Конституцию Российской Федерации, строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников. Клянусь достойно исполнять воинский долг, мужественно защищать свободу, независимость и конституционный строй России, народ и Отечество».
Выглядело это смешно. Сорокалетние мужики читали текст присяги с листа, положенного в красную папку с орлом. Но это мобилизация, которая не проводилась очень давно. И эта мобилизация перевернула всё с ног на голову.
Самой большой проблемой стал дефицит формы. На складах учебного центра, разумеется, такого количества камуфляжа не имелось. Всё, что нашлось, раздали ещё первой группе мобилизованных. Тем, кто приехал на неделю раньше и жил в казармах. Они, кстати, уже начали проходить тренировки, в отличие от Лёхиной группы.
В итоге форму, всё-таки, завезли, но бойцам выдали не ВКПО[3] из комплекта «Ратник», а более старую «юдашкинскую» форму. Той же расцветки («цифра»), но с погоном на груди, а не на плечах, и немного другими карманами. В основном больших и маленьких размеров. Со средними, как всегда в армии, наблюдался дефицит. Лёхе с ростом повезло. Потому и нужный размер нашёлся.
Лёха вообще неплохо устроился. Он сразу скорешился с двумя пацанами – Рыжим и Прапором. Нормальные отношения они поддерживали также с Цезарем, Волей, Коляном и Кентом.
Прапор – небольшого роста сорокалетний плотненький мужик с чёрной бородой и хитрыми глазами. В одной из своих прежних жизней служил прапорщиком и хорошо знал армейские порядки, а ещё он, будучи срочником, принимал участие в первой чеченской войне.
Рыжий – молодой высокий парень с огненной шевелюрой, родом из деревни, а зарабатывал на жизнь монтажником на северных стройках. Немного наивный, но из-за отсутствия жизненного опыта, а не ума.
Вместе они обустроили большую палатку, в которой соорудили двухэтажные нары на взвод. Прапор при этом спал на самом козырном месте у печки. Рыжий рядом с ним, а Лёха ближе ко входу – он не любил сильную жару. Спал Лёха на нижней полке, под ней же на настиле из досок держал свой рюкзак. От скуки он взял в библиотеке части книги и стал читать.
Из того, что нашлось, ему больше всего понравился «Разгром». Небольшая повесть про борьбу дальневосточных партизан с японцами. Читая повесть, Лёха примеривал на себя роли Левинсона, Морозко и Мечика. И получалось как-то, что он слишком похож на Мечика. Такой же нерешительный, мягкий, безыдейный. А хотелось быть, конечно, Левинсоном.
Хотя Лёху устроило, если бы ими командовал командир, подобный партизанскому вожаку из книги Фадеева: заботящийся о сохранении своего отряда и, одновременно, готовый на всё ради выполнения боевой задачи. Кандидаты на роль Морозко, тем временем, похрапывали у печки.
Вслед за «Разгромом» Лёха осилил Василия Теркина. Еще не попав на фронт, он проникся солдатской мудростью Твардовского:
Но больше всего его поразили, конечно, стихотворения Константина Симонова. Чего стоило только его знаменитое:
Лёха выучил его наизусть и вечерами часто повторял про себя, одновременно думая о любимой девушке. «Любит ли Мила его и будет ли его ждать?» – вот какие вопросы всё больше и больше волновали Лёху. Мила, кстати, писала всё реже, хотя совсем не забывала. Парень успокаивал себя мыслями, что у неё началась сессия, и ей не до отношений, тем более удалённых.
Прапор, тем временем, легко наладил контакты с местным начальником склада, и скоро их палатка стала одной из самых благоустроенных. Он намутил генератор, электрический чайник, нормальную форму и много чего ещё. Не всё они, конечно, получили со складов, часть купили сами, и всё же… Остальные жители палатки, кстати, этой троице в плане хозяйства не перечили.
Ни Прапор, ни Рыжий на войну не рвались. Но и не пытались откосить. Мобилизовали – значит пойдём.
– Знаешь Лёша, – говорил Прапор, – я хоть и воевал в Чечне, и служил по контракту прапорщиком, но добровольцем на войну не пошёл бы. Потому что знаю, что ЭТО такое. Кровь, грязь, смерти. Романтики тут нет никакой. Но раз уж призвали, значит буду воевать.
Рыжий Прапора поддерживал, но любил ввернуть про Минобороны, что они «мало того, не могли разъ… бать хохлов за три месяца, как обещали, так и мобилизацию нормально провести не смогли. Развели бардак хуже некуда». В последнем с Рыжим было солидарно большинство мобилизованных. Минобороны плохо организованной мобилизацией репутацию испортили себе изрядно.
С ними спорил парень из другого отделения – Юрист, среднего роста сорокалетний мужик в очках:
– Понимаете, пацаны, мобилизацию у нас в стране не проводили с 1941 года. Никто к ней оказался не готов. И Минобороны тоже. Их понять можно. Тем более, не голодаем и одеться есть во что.
Но по поводу того, что Минобороны и кадровая армия проиграли свою войну, и теперь Шойгу пытается выиграть её за счёт мобилизованных, он не спорил.
Но в целом с ним мало кто соглашался.
– Да начхать мне, сколько мобилизация не проводилась! – спорил с ним Кент. – На что тогда Минобороны с военкоматами миллиарды тратят? Начали эту самую мобилизацию, сделайте её нормально, без бардака, что ли. Чтобы всех спокойно собрать, распределить по ВУСам[4], снарядить, обучить. А не как щас… я, артиллерист, попал непонятно куда и непонятно зачем.
Палатка дружно одобрила Кента. Обсуждали и ситуацию в стране в целом. Рыжий, как самый молодой, активно ругал власть.
– Вот я молодой, родился в деревне, закончил школу, отслужил в армии. Что для меня государство сделало? Бросило в жизнь, как ненужного щенка в воду, и сказало: выплывай. И я выплыл, работу нашёл, дом построил. И тут меня государство – раз и мобилизовало. Как так-то? А сынки чиновников по заграницам учатся и на дорогих машинах ездят.
Ему вторил Прапор:
– При Советском Союзе такого расслоения не было – все жили равно. И социальные гарантии были, и бесплатное здравоохранение, и образование. А сейчас что?..
Но опять с ними спорил Юрист. Он упрямо доказывал, что при Советах жилось хуже, чем сейчас, и, вообще, прежде чем требовать от государства – надо заслужить.
– Почему ты думаешь, что государство тебе должно? Ты ведь сам сказал, что родился и закончил школу. А еще ты лечился в больнице, ездил по дороге и много чего еще получил от государства, которое ты ругаешь. Так что ты должен государству. И мы все. И сейчас мы все за этот долг отрабатываем.
Тут уж Рыжий не выдержал и послал Юриста куда подальше, Кент же ответил:
– Не, Юрист, я не долг отрабатываю, а Родине своей служу. Как и все мы здесь, пускай не добровольно, но служим Родине. Потому что Родина в беде. Так было и в 1941-м, в 1812-м, так было всегда. Когда Россия попадала в ж… у, мужики вставали из-за печи, выкапывали из огорода ружьё и шли воевать.