Александр Горбунов – Лобановский (страница 136)
Лобановский рассказывал мне потом, что они всей компанией побродили по Выборгу, пообедали в ресторане, а затем на такси отправились в Ленинград, и вечером он с Адой вернулся в Киев.
12 ноября 1980 года Лобановский вновь прилетел в Ленинград. На этот раз с командой. Матч с «Зенитом», проходивший в манеже (погода не позволяла играть на стадионе), завершился вничью (2:2). Уже в следующем туре киевляне стали чемпионами СССР, а морозовский «Зенит» впервые в истории клуба оказался на призовом — третьем — месте.
...Дочь Валерий Васильевич никогда не баловал. Говорил, что если баловать, то ей впоследствии постоянно будет чего-то не хватать: «Когда потребности выходят за рамки разумности, это очень плохо».
«В детстве, — вспоминает Света, — мне казалось, что детям, которым родители иногда “дают ремня” в воспитательных целях, легче, чем мне, которую пальцем ни разу не тронули. На самом деле отцу достаточно было повысить голос — и душа уходила в пятки».
При поступлении на филологический факультет Киевского госуниверситета пришлось выдержать серьёзный конкурс. За спиной Света иногда слышала шепоток: дескать, дочь Лобановского, ясное дело, без папиной протекции не обошлось. «Только люди, так говорившие, — рассказывает она, — плохо знали отца. Когда я объявила дома, что собираюсь поступать в университет, он очень серьёзно сказал: “Прежде чем отнесёшь документы, я сам проверю твои познания в русском языке и литературе. Не хочу, чтобы дочь меня опозорила”».
Знаменитая фамилия Свете больше мешала, чем помогала. К ней зачастую относились с каким-то предубеждением. Хотя она и старалась не афишировать свою причастность к этой фамилии, шила в мешке не утаишь. Молодые люди, с которыми она знакомилась, как правило, сразу проявляли футбольный интерес. Просили, например, билеты на матч. Или автографы клянчили — тренеров, футболистов.
«Из-за “фамилии”, — говорит Света, — я, к сожалению, не окончила университет так, как хотел бы мой папа. После каждой сессии в зачётке у меня обязательно была тройка. Делалось это для того, чтобы я, не дай бог, не получила стипендию. Дескать, для Лобановской это было бы роскошью. “Вы и так из обеспеченной семьи”, — объясняли мне. А папа никак не мог понять, почему я получаю тройки по литературе. «Боже мой, Света! Ну как можно не выучить ‘литературу’? Это возмутительно!” — строго говорил папа в ответ на мои робкие попытки объяснить, что дело вовсе не в моих знаниях. Он не мог в это поверить, а я не могла ничего доказать. В университете я просила не ставить мне тройку только ради того, чтобы не давать стипендию, ставьте, говорила, по знанию предмета, а стипендию я буду вам возвращать. “Нет, — отвечали, — так нельзя”».
Для того чтобы разозлить Валерия Васильевича, вывести его из себя, не надо было делать ничего особенного. Надо было просто затеять с ним спор. Желательно о футболе. «Мы, — говорит Света, — с папой похожи не только внешне, но и характерами. Оба, что называется, упёртые.
Каждый стоял на своём “до последнего патрона”. А черту под дискуссией он всегда подводил одинаково: “Думай...” И тут же добавлял: “Если можешь”. Когда я заходила слишком далеко, он иронично-снисходительно улыбался, характерно вскидывая брови: “О, так ты и в футболе разбираешься?!.”».
Взять кого-то из семьи на выездной матч «Динамо» в Европу — это было исключено. Света, случалось, намекала отцу, но в ответ слышала одно и то же: «Что вам там делать? Хочешь, чтобы потом все рассказывали, как Лобановский возит родственников на футбол?..» Репутация значила для него очень и очень много.
Представить Лобановского вернувшимся из поездки за границу с пакетами было невозможно. Во время командировок он никогда не ходил по магазинам, считая это занятие бессмысленной тратой времени в тот момент, когда нужно сосредоточиться только на подготовке к игре. Футболистам дозволялось посещать магазины только после матчей. В том случае, правда, если команда не улетала сразу. Однажды сборная СССР улетала домой на следующий день после матча в ГДР. По пути в аэропорт был какой-то большой магазин. К нему и подъехали, поскольку до этого купить что-то не было никакой возможности. Игроки поинтересовались у остававшегося в автобусе Лобановского: «Сколько у нас времени?» Он, взглянув на часы, ответил с непроницаемым, как всегда, лицом: «Семь минут». «И мы, хоть и понимали, что это всего лишь шутка, — вспоминает Александр Бородюк, — буквально носились по лабазу, заставляя восточных немцев жаться по стеночкам».
Когда у Ады и Светы появилась возможность выезжать за границу, Валерий Васильевич обрадовался: вот теперь, пожалуйста, — сами... Света иногда пыталась что-то заказывать отцу, но максимум, что он привозил, — это аудиокассеты с её любимой музыкой. Только раз, в 1986 году, в Мексике, где проходил чемпионат мира, приобрёл 12-томное издание «Музеи мира». На испанском языке — другого не нашёл. «Как он только их довёз, — удивляется Света, — ведь книги были очень тяжёлые... Он и в наши-то магазины почти никогда не заглядывал, даже не знал, по-моему, сколько хлеб стоит».
«Дети очень тяжело мне дались, — рассказывает Светлана, — я их, по нашим меркам, родила поздно. Помню, когда появился Богданчик, вся реанимация была в шоке: “Надо же, вылитый Васильич!” А когда родила Ксюшу, всё допытывалась у врача, на кого же дочка похожа. Он говорит: “Возьми зеркальце, посмотрись в него и представь свою уменьшенную копию”».
Во внуках Валерий Васильевич души не чаял. В первый раз он увидел Богдана, когда тому исполнился месяц. Очень боялся его, крохотного, на руки брать. И Богдан, и Ксюша помнят деда. Богдану очень не нравилось, когда на турнире памяти Лобановского ему доставалась роль «свадебного генерала» — первый удар по мячу. Он, как и дед, не любит излишнего внимания. Такой же стеснительный, застенчивый, деликатный. Приходил, становился в дверях спальни и ждал, когда дедушка скажет: «Богдасенька, иди сюда скорее!..» Подбегал, залезал на кровать, толкался у деда на животе и рассказывал ему стихотворения.
«Появление обоих, — говорит Света, — стало для него такой же неожиданностью, как раньше моё рождение, окончание школы, замужество... “Как — уже?” — это была папина коронная фраза. Всё, что происходило в нашей семье, заставало его на бегу».
Богдан родился в мае 1997 года. Лобановский в этот день прилетел с какого-то матча. Ада ему сказала: «Валеранька, сядь, у нас теперь есть Богданчик». — «Как — уже?!» Ксюша появилась на свет в марте 99-го, в день победы «Динамо» над «Реалом» в четвертьфинале Лиги чемпионов. Домой он приехал поздно. Ада, поздравив с победой, сказала: «Сегодня ты стал дважды дедушкой. У Светы родилась Ксения». — «Как, уже?» — невозмутимо спросил Лобановский, но глаза его, рассказывает Ада, светились от счастья. Он знал о предстоящем событии в жизни дочери и её мужа и, конечно же, переживал за Свету.
Валерий мечтал о внуках. Ада вспоминает, как однажды они сидели с ним вдвоём и смотрели телевизор. Показывали какую-то передачу о детях. Валерий приобнял Аду и сказал: «Мне страшно представить». — «Что тебе страшно представить?» — спросила Ада. «Вот уйдём мы, — сказал он. — После нас останется Светочка. А уйдёт Светочка — никого после нас не останется». Ада и Валерий были, как говорит Ада, «на десятом небе», когда Света сообщила им о том, что находится в положении. Это обстоятельство стало исключительно важным для принятия Лобановским решения о возвращении в Киев.
В январе 1989-го, спустя три недели после своего пятидесятилетия, отмечавшегося в узкой компании в Руйте, Лобановский впервые побывал в Иерусалиме...
Он не стал оставлять в Стене Плача записочку, как это сделали многие динамовцы, покрывшие головы кипами. Постоял лишь у Стены, мысленно помолившись и попросив у Всевышнего здоровья для Ады и Светы. И ещё — внуков.
Лобановский был глубоко верующим человеком. Ничего показного, всё — внутри. Никогда имя Господа всуе не поминал. Никто не видел его крестившимся. Он молился за своих близких, за своих футболистов; проезжая из Кончи в город на автобусе или автомашине мимо Выдубицкого монастыря, непременно бросал взгляд налево вверх и глазами крестил храм. Балкон и окна квартиры на Суворова выходили в сторону Киево-Печерской лавры. Каждое утро, когда он был дома, Лобановский подолгу смотрел на купола Лавры. Выходя к скамейке запасных перед матчем, шёл за командой, останавливался на какое-то время на выходе из-под трибун, крестил вышедших на поле игроков глазами и отправлялся на «электрический стул». Телекамеры во время игр то и дело выхватывали на киевской скамейке Лобановского с правой рукой под левым лацканом пиджака. Поговаривали: успокаивает сердце. Он держался не за сердце, а за крестик и за освящённый в Лавре текст Тропаря (глас 2-й): «Всех скорбящих Радосте, и обидимых Заступнице, и алчущих Питательнице...»
«С семьёй Валерия Васильевича я знаком достаточно давно, крестил его внуков, — вспоминает архимандрит Феогност — духовник семьи Лобановских. — Нас познакомила его супруга Аделаида Панкратьевна во время богослужения. Лобановские вместе посещали Свято-Успенскую Киево-Печерскую лавру. Особенно любили бывать в Кресто-Воздвиженском храме, в Ближних и Дальних пещерах. Валерий Васильевич старался не пропустить ни одно важное событие в монастыре. Так, Лобановские всей семьёй приходили поклониться мощам великомученика и целителя Пантелеймона, а также апостола Андрея Первозванного, когда их привозили в Киев. Церковь никогда не высказывалась против спорта. Но не могла примириться с неправильным отношением к нему. Священное Писание по этому поводу говорит: “Всё мне позволительно, но не всё полезно; всё мне позволительно, но ничто не должно обладать мною”. Валерий Васильевич никогда не относился к футболу как к зрелищу или азартной игре. По его мнению, футбол — это искусство. Игроки собираются на поле не только для того, чтобы получить гонорар за игру. Футболисты — не просто хвастуны, которые стремятся попасть в эфир. Игра в футбол — это не развлечение. Это труд. Подумать только: сколько усилий нужно приложить, чтобы выйти на стадион и показать красивый футбол.