Александр Горбов – Человек государев (страница 46)

Мефодий с причитаниями вернул на подставку чайник, поднял перевёрнутый фикус, притащил откуда-то веник и замёл на совок высыпавшуюся из горшка землю. Мы с Саратовцевым собрали разлетевшиеся бумаги. После чего уселись на подоконник.

Саратовцев мне насплетничал, что Аркашка приходится архивной Бабе-яге Розалии Сигизмундовне то ли племянником, то ли ещё какой-то роднёй. Открывать дверь архива Баба-яга отказалась наотрез. Я, впрочем, особо и не настаивал, после позорного бегства Аркашки злость испарилась.

Мы с Саратовцевым гадали, каким образом Аркашка будет покидать здание Коллегии. Через парадный вход побоится — для этого надо пройти мимо нашего кабинета, а дверь мы предусмотрительно держали открытой.

— Через чёрный ход выйдет, — сказал Саратовцев. — Либо в окно на первом этаже вылезет, которое на ту сторону выходит. Из бухгалтерии.

За дверью чёрного хода мы наблюдали с подоконника сами, за окнами первого этажа приставили следить кучера Кузьму. Но изобретательность Аркашки превзошла наши ожидания.

Он прошествовал по коридору мимо нашей двери под руку с Розалией Сигизмундовной.

— Аккуратнее, тётушка, — донеслось до нас. — Ах, как жаль, что у вас разболелась голова! Хорошо, что я рядом, могу проводить вас до дома.

Глядя на проходящую мимо кабинета пару трудно было определить, кто из них кого провожает. Аркашка вцепился в острый локоть Розалии Сигизмундовны крепче, чем младенец хватается за подол матери.

Мы с Саратовцевым переглянулись и расхохотались.

Глава 25

Кузовок

Уж не знаю, чем я не угодил начальству, но Мухин словно решил меня сгноить на работе. Если раньше я его и на службе-то не каждый день видел, то всю последнюю неделю он каждый вечер вызывал меня к себе в кабинет и требовал отчёт о разобранных жалобах. При этом делал такое лицо, будто я в нашей конторе единственный бездельник и он вынужден меня терпеть. То ли невзлюбил меня и решил выжить из конторы, то ли срывал на мне злость из-за личных проблем. Либо, как предположил Захребетник, пытался задавить мою инициативность после попытки расследования на оружейном заводе. Так что я корпел над бумажками не разгибая спины под сочувствующими взглядами коллег.

Но самую большую свинью Мухин подложил мне в пятницу. Буквально перед обедом зашёл к нам в кабинет и тяжёлым взглядом обвёл всех присутствующих.

— Поздравляю, господа. У нас новый кузовок.

Мефодий Ильич подавился чаем и закашлялся, забрызгав бумаги на столе. А Саратовцев закатил глаза и глухо застонал:

— Опять? Да чтоб его приподняло и за ногу об угол! Сильвестр Аполлонович, а нельзя этот кузовок в полицию отправить? Пусть они разбираются. Он же опять нас замучает!

— Как в прошлый раз не получится, — поморщился Мухин. — Он теперь учёный, сразу на нас пишет. Придётся разбираться, господа! Кто на этот раз встанет грудью на защиту родного ведомства?

— Мне нельзя, — Мефодий Ильич приложил обе руки к груди, — у меня сердце больное, я второй раз не выдержу.

— На следующей неделе поставка из Горного ведомства, — набычился Саратовцев. — Я должен быть здесь, а не с кузовком разбираться.

Мухин посмотрел на меня и изобразил скорбную мину.

— Остаётесь только вы, Михаил Дмитриевич. Как самый молодой и полный сил, вы, конечно же, справитесь с кузовком. Держите!

Он положил передо мной лист бумаги, сочувствующе покачал головой и молча вышел.

— Хотите чаю, Михаил? — с облегчением в голосе спросил Мефодий Ильич. — С печеньем. Вам сейчас требуется сладкого употребить, для думанья очень полезно.

— Держись, Мишаня, — Саратовцев потряс в воздухе кулаком. — Родное ведомство тебя не забудет!

— Так, стоп. Объясните мне, что за кузовок такой и что вообще происходит?

— Не кузовок, а Кузовок. Проклятье нашего ведомства.

Как оказалось, личный дворянин Доримедонт Васильич Кузовок был головной болью всех официальных учреждений города Тулы. Бывший управляющий казённого патронного завода вышел в отставку лет пять назад и обнаружил, что ему совершенно нечем заняться. Жена умерла, дети жили далеко, денег для безбедной жизни хватало, а увлечений он себе так и не завёл. Другие на его месте женились повторно, начинали играть в карты, ну или молодую любовницу заводили. На крайний случай увлекались каким-нибудь спиритизмом и доводили духов до икоты глупыми вопросами. Но нет, Кузовок оказался не из таких и начал жаловаться. Но не соседям или знакомым, а напрямую официальным лицам. И не на жизнь, а на «неустройства» города и «нарушения порядков».

Дамы позволяют себе гулять по бульвару в «ненадлежащем» виде? Жалобу на них! И в полицию, и градоначальнику, и в канцелярию архиерея на всякий случай. Извозчики останавливаются на неположенном месте? Жалобу! Лужа на проезжей части в центре города? Жалобу! В трактирах ночью устраивают шумные пирушки? Жалобу! Гуси в центре города на газоне пасутся? Жалобу!

При этом Кузовок не просто писал бумажки, но и пристально следил, чтобы они не затерялись в различных канцеляриях, и требовал дать ответ на каждую. А если его пытались игнорировать, писал жалобы уже в столицу, кляузничая на нерадивых чиновников и их небрежение делами. Вроде как одна из его бумажек дошла даже до государя, немало того позабавив.

Кого другого давно бы упекли в лечебницу для душевнобольных за маниакальное жалобничество и сутяжничество. Но Кузовок был в своё время человеком немаленьким и водил знакомство даже с губернатором. Так что чиновники всех мастей скрипели зубами, тихо ругались про себя, но вынуждены были отвечать на запросы «неравнодушного гражданина».

К нашему ведомству у Кузовка был особый счёт. Периодически он начинал писать жалобы на «неправомерную» волшбу, на незаконную магическую практику, на разбазариваемый малахириум и десятки других подобных вещей. Какое-то время Кузовок бегал по городу с детектором магии и строчил жалобы на «превышение магического фона выше дозволенного, вредно влияющего на жителей Тулы». К счастью, детектор у него отобрали из-за того, что подобные приборы выпускались исключительно для служебного использования.

— На твоей должности, Михаил, раньше служил Иван Иванович. Милейшей души человек, — вздохнул Мефодий Ильич, — слова дурного от него никогда не слышали. А как бумаги оформлял! Каллиграфическим почерком и без единой помарки. Но год назад Кузовок его до инфаркта довёл своими писульками. Отправили мы Иван Ивановича на пенсию по состоянию здоровья.

— Крепись, — Саратовцев подошёл ко мне и хлопнул по плечу. — Пойдём с тобой пообедаем, а потом будешь разбираться, чего он хочет.

— И то верно, — поддержал его Мефодий Ильич. — На голодный желудок жалобу читать — можно язву заработать.

В общем, коллеги мне искренне сочувствовали, но предлагать помощь не спешили. Да и ладно! Сам разберусь с этим Кузовком и даже у Захребетника не буду просить помощи.

«Вот как? — тут же вылез он. — Договорились, разбирайся сам, а я буду только наблюдать. Заодно проверим, чего ты стоишь сам по себе».

Я представил в голове картинку, что показываю неприличный жест, с улыбкой послушал, как Захребетник возмущается, и отправился обедать.

Даже трижды прочитав жалобу, я так и не смог разобрать, чего именно хотел от нас Кузовок. Лист бумаги был исписан с обеих сторон мелким-мелким почерком, через который продираться было тем ещё мучением. К тому же Кузовок выражался крайне витиевато, и предложения у него выходили поразительно длинные, размером с абзац. Ясно было только одно — кто-то где-то использует магию, где её быть не должно. А Кузовок об этом узнал исключительно благодаря хорошему обонянию и теперь требует у Коллегии Государевой Магической Безопасности разобраться с происшествием.

— Михаил, ты куда? — встрепенулся Мефодий Ильич, видя, как я собираю бумаги и натягиваю мундир. — Ещё три часа до конца рабочего дня.

— Съезжу к этому Кузовку лично, пусть объяснит мне человеческим языком, что он тут понаписал.

— Безумству храбрых — салют! — осклабился Саратовцев. — Главное, не придуши его в порыве гнева. Хотя полицию он тоже достал до печёнок, может, они запишут как самооборону. В крайнем случае мы тебе в тюрьму сухари носить будем.

— Константин, что ты такое говоришь! — возмутился Мефодий Ильич. — Михаил ответственный молодой человек с крепкими нервами и не будет душить Кузовка. Кстати, моя супруга сушит отличные сухари из сдобы, такие даже в тюрьме приятно кушать.

Так и не разобрав до конца, издеваются они или говорят на полном серьёзе, я отправился навестить главного жалобщика Тулы.

Кузовок обитал в Зареченском районе на улице Лугининской. В опрятном двухэтажном домике с большим яблоневым садом.

— Доримедонт Васильич дома? — справился я у слуги, открывшем мне дверь.

— Отдыхают опосля обеда, — важно заявил тот. — Как прикажете доложить?

— Чиновник Коллегии Государевой Магической Безопасности по поводу его жалобы.

Слуга посмотрел на меня с жалостью.

— Обождите в прихожей. Я доложу о вас.

Не прошло и пары минут, как мне навстречу выскочил хозяин дома. Невысокий, упитанный, кругленький, будто Колобок. Сходство усиливала блестящая лысина, большие голубые глаза и торчащие уши. Но вот поведение у него было не как у сказочного персонажа.

— Опять⁈ — с ходу напустился на меня Кузовок. — Я тысячу раз говорил вашим коллегам, что меня бесполезно уговаривать! Заявление я забирать не буду! Имею право писать в вашу контору и требую дать мне ответ по существу. Что сделано, какие меры приняты и всё такое прочее. А вы должны разобраться! Вас для этого государь и поставил, чтобы вы блюли порядок! Если вы только и умеете, что бумажки перекладывать и чаи гонять в рабочее время, то это не мои проблемы! Требовал, требую и буду требовать, чтобы вы разобрались! Как личный дворянин имею такое право, государем даденное!