Александр Горбов – Человек государев 5 (страница 38)

— Ты ведь явился в усадьбу Басмановых, — государь бросил на меня испытывающий взгляд, — чтобы отомстить?

«Говори правду, — шепнул Захребетник, — не пытайся юлить».

— Так точно, Ваше Величество.

— Но грязную работу за тебя сделали другие, — он понимающе усмехнулся. — Почему же ты не дал убить наследников своих кровных врагов?

— Это дети, они мне ничего не сделали.

Государь сделал паузу, раздумывая о чём-то.

— Хорошо. Надеюсь, ты и дальше будешь придерживаться этой линии и станешь им добрым опекуном. Кстати, что произошло в Моголе? — резко сменил он тему. — Как ты умудрился в крохотном провинциальном городе найти матёрого колдуна?

Не сильно вдаваясь в подробности, я пересказал государю могольскую историю. Государь выслушал мою речь и покачал головой.

— Умеешь ты, Михаил Дмитриевич, находить врагов государства. Сначала нефрит, затем колдун. Я даже подумал, что тебе приписывают чужие заслуги. Слишком уж ты быстро взлетел в чинах.

Его взгляд стал острым, как стальной клинок. Несколько секунд государь буравил меня им, а затем улыбнулся.

— Но события в Гумёшках развеяли мои сомнения. Это надо же! В один день победить на дуэли Лопухина, опытного поединщика, расстроить свадьбу великой княжны, а затем спасти её вопреки Горному ведомству. Ты действительно уникум с невероятной наглостью и удачей. — Государь перевёл взгляд на Корша. — Молодец, что подобрал такой талант.

Корш поклонился.

— Стараюсь, Ваше Величество.

Государь снова обернулся ко мне.

— Приказ о твоём новом чине я подписал. Будешь продолжать в том же духе, взлетишь и выше. Но за племянницу хочу наградить тебя отдельно. Быть тебе графом! А то как не взглянешь, что ни граф или барон — так в Европах с певичками развлекаются и капиталы проматывают. Вот пусть посмотрят, как настоящим дворянам служить положено!

— Счастлив служить, государь!

— Вот и служи, Скуратов. Не за страх, а за совесть. А чтобы тебе лучше служилось, — он поманил меня к себе, — вот тебе ещё один подарок.

Он снял с пальца перстень. Скромный, без драгоценных камней, лишь с золотым двуглавым драконом на печатке. И вручил мне.

— Идите, — махнул он. — У меня много работы, да и у вас тоже.

Мы с Коршем поклонились и вышли из кабинета. Уже в дверях Захребетник на пару мгновений перехватил управление, обернулся и бросил на государя короткий взгляд. Над головой мужчины будто распростёрлось крыло чёрной тени. Отчего лицо государя на мгновение стало походить на посмертную маску.

«Жаль», — только и вздохнул Захребетник. И напрочь отказался пояснять мне увиденное.

А вот с Коршем у меня состоялся небольшой разговор.

— Перстень, Михаил, это знак особой милости, — рассказал он мне, когда мы вышли из дворца. — С его помощью ты можешь напрямую обратиться к государю в случае необходимости. В то же время и государь будет рассчитывать на тебя. Кстати, обрати внимание, что перстень обладает собственной магией — знак на нём видят только государь, его ближняя охрана и те, кто носит такое же украшение. Для остальных это просто золотое кольцо.

«Какая удобная штука, — одобрил Захребетник. — Опознаватель свой-чужой».

— Кроме того, — продолжал Корш, — владельцы перстней считают себя членами, скажем так, небольшого закрытого общества. У нас принято периодически собираться, обсуждать государственные проблемы и помогать друг другу по мере сил.

И Корш продемонстрировал мне точно такой же перстень у себя на безымянном пальце.

Глава 22

Красота требует жертв

Получив новый чин, я пригласил коллег в ресторан отпраздновать это событие. Сделать так посоветовал Захребетник.

«Это важный момент, Миша, такое нельзя упускать. Ты в столичном управлении без году неделя, а уже до коллежского асессора дорос! Отметить надо непременно, чтобы коллеги не подумали, будто ты зазнаёшься».

«И получение графского титула тоже отметить?»

«Э, нет, вот об этом болтать не стоит. Во-первых, титула у тебя ещё нет, он только обещан. А во-вторых, тогда уж придётся рассказать, за что ты его получил. О спасении великой княжны и прочих интересных подробностях».

Я мысленно застонал.

«Представляю себе реакцию Ловчинского! Уже вижу, как у него глаза загораются. Как он меня расспрашивает о княжне и прочих спасённых барышнях. Володя хороший человек, но когда речь заходит о женщинах, бывает просто невыносим».

«Вот именно. Так что о титуле помалкивай. А новый чин — дело обычное, тем более что и всех твоих коллег тоже повысили. Ты долго был в командировке, с сослуживцами давно не виделся. На работе вам болтать некогда, а кабак — отличное место, чтобы обсудить некоторые вещи в неформальной обстановке. Видишь, ты даже не знал, что у Ловчинского роман с Норд! Мало ли что ещё произошло за время твоего отсутствия? К тому же все эти люди тебе приятны. Посидите, поболтаете. Узнаешь, что тут интересного произошло».

Захребетника я послушался и ни секунды об этом не пожалел. Посиделки с коллегами в ресторане и впрямь удались. Цаплин, Колобок и Ловчинский расспрашивали меня о командировке на Урал и делились своими впечатлениями.

— Я, когда Оползнева увидел, поклялся себе, что пить брошу, — со смехом рассказывал Ловчинский. — В поезде за время пути у нас составилась компания в вист. Ну и выпивали, конечно, не без этого. А в последнюю ночь перед прибытием мне карта шла. И я на радостях до того нарезался, что с поезда не помню, как сошёл. Показалось, что моргнуть не успел — и вдруг уже перед Оползневым стою. Этой вот зелёной образиной, представляете? С меня хмель слетел в единый миг. Ну всё, думаю, допился! Белая горячка.

— А я, когда Оползнева впервые увидел, чуть в обморок не упал, — признался Колобок. — В молодости был чрезвычайно чувствителен.

— Очень хорошо вас понимаю, Пётр Фаддеевич, — покивал Цаплин. — Я себя тоже неважно чувствовал.

— А вам, Игорь Владимирович, передавал привет Никита Григорьевич Горынин, — вспомнил я. — Он назвал вас любознательным юношей.

— О, да, помню-помню, — оживился Цаплин. — А ведь уже лет двадцать прошло. Как себя чувствует Никита Григорьевич? Постарел, должно быть?

— Гхм. Да не сказал бы. На вид ему и тридцати не дашь.

— Урал, — важно кивнул Колобок. — Там каких только чудес не бывает.

Это замечание мы пообсуждали и пришли к общему мнению, что в гостях хорошо, а дома лучше.

Я узнал, что у Колобка ожидается очередное прибавление в семействе, и он хлопочет о том, чтобы перебраться на другую квартиру, более просторную. Что супруге Цаплина рассказали о какой-то новомодной диете, и теперь бедолага Игорь Владимирович питается в основном рисом. А роману Ловчинского с Норд, как оказалось, сровнялся месяц.

— Право, Миша, не знаю, отчего тебя это так смущает, — пожимая плечами, сказал Ловчинский. — На мой взгляд, Машенька исключительно забавна. Не соскучишься.

— О, да, — усмехнулся я. — Вот уж с чем не поспоришь.

— Вы, Михаил, просто слишком серьёзно ко всему относитесь, — пояснил Цаплин. — А Володя человек иного склада. Барышня может сколько угодно топать на него ногами, впадать в истерику и бить посуду, он только посмеиваться будет. Как на цирковом представлении.

— Верно, — кивнул Ловчинский. — Люблю девушек с огоньком. По моему опыту, такие и в любви горячи. А от Машеньки, если хотите знать, и в расследованиях пользы немало. Она барышня пронырливая и предприимчивая. Полугода нет, как в Москву приехала, а записная книжка уже распухла от фамилий. Маша и в великосветские салоны вхожа, и в литературных кругах примелькалась, и во всяких там кружках по интересам, от кройки и шитья до внешней политики. Такого количества информации, как от неё, я от всех своих осведомителей совокупно не получаю.

— Только проверять информацию не забывай, — посоветовал я. — Отличить быль от небылицы в исполнении Машеньки не всегда легко. Впрочем, если тебя всё устраивает, то и слава богу. Я за вас только порадоваться могу. — Я поднял наполненный бокал.

— Спасибо.

Ловчинский улыбнулся. Как мне показалось, с облегчением. Видимо, несмотря на показную беспечность, он всё же переживал — не знал, как я отнесусь к известию о его романе с Норд.

— Кстати, — вспомнил Колобок. — Приходил ко мне на днях один, приносил информацию по старому делу. И обмолвился, между прочим, что около недели назад в руках некоей графини, когда она собиралась на бал, взорвался некий амулет. Сообщать об этом нам графиня почему-то не стала. И вообще никому не сообщила, домашним и прислуге было велено молчать. Но мой человек об инциденте всё же узнал. Твоя дама сердца, Володя, ни о чём подобном тебе не рассказывала?

Ловчинский покачал головой.

— Нет. Ничего такого не припомню.

— Обычные сплетни, — предположил Цаплин. — Чем ещё прислуге заниматься, если не господам кости мыть?

На том и порешили. Разговор перекинулся на служебные дела. Засиделись мы с коллегами до самой ночи и разошлись чрезвычайно довольные.

А в понедельник утром, когда я пришёл на службу и собирался пройти в здание управления, меня окликнули.

— Господин Скуратов!

Я оглянулся. Ко мне быстрой походкой, прячась от весеннего ветра за воротником пальто, приближался Алибасов — администратор Оперного театра.

— Доброе утро, господин Скуратов! А я вот в карете сижу, вас поджидаю. Внутрь меня не пустили-с. Сказали, что без пропуска нельзя.