Александр Горбачев – Он увидел солнце. Егор Летов и его время (страница 21)

Положение рок-клубов в этой новой культурно-политической ситуации оказывалось неоднозначным. Когда-то в начале 1980-х самый первый – и самый знаменитый – Ленинградский рок-клуб был зарегистрирован с подачи местного отделения КГБ, причем подпольные музыканты даже не играли главной в роли в планах госбезопасности. «Ко времени „партийного поручения“ заняться рок-музыкантами сотрудники нашего подразделения уже не один месяц вели сложные, многоступенчатые переговоры по „социализации“ непризнанных литераторов и художников, считая это своей главной задачей как сотрудников органов государственной безопасности, в целях затруднения спецслужбам и идеологическим центрам противника воздействия на так называемых „второкультурников“, – писал в своих мемуарах чекист Павел Кошелев. – Так что в те годы я, шутя, называл Рок-клуб „побочным дитя литературного клуба“».

По версии КГБ, задачей Рок-клуба был «полный отказ участников негативных процессов от своей антиобщественной деятельности, направление их сознания и творческой энергии на решение задач коммунистического строительства». Сложно сказать, насколько успешно выполнялась эта установка. С одной стороны, вступившие в рок-клуб музыканты играли по правилам: «литовали» свои тексты, внося в них – как минимум на бумаге – правки, соответствующие цензурным распоряжениям (так строчка Майка «и называли друг друга говном» превратилась в «танцевали там так, что трясся весь дом»); иногда даже выполняли социальный заказ («Я объявляю свой дом» Цоя появилась в ответ на требование исполнить на очередном фестивале ЛРК песню за мир). С другой стороны, «Аквариум», «Аукцыон» и «Странные игры» уж точно не укрепляли идеологическую устойчивость режима, а как минимум показывали, что в советской стране можно существовать совершенно помимо государства. «Мы все жили, зная, что живем в мире фальшивом, где все не так, как должно быть на самом деле», – говорил Гребенщиков; и конечно, это знание было разлито по его песням.

Межеумочное положение рок-клубов как институций, пестующих подпольную культуру по официальной указке, по мере того, как режим ослаблял гайки, начало выходить им боком. Самый яркий эпизод случился в начале того же 1987 года, когда члены Московской рок-лаборатории отправили письмо в горком, где жаловались одновременно на подпольщиков, идеологически подрывающих деятельность организации, и профессионалов, мешающих формально самодеятельным группам зарабатывать. Среди подписавшихся были крайне уважаемые люди – фактически элита столичной рок-тусовки – Артемий Троицкий, лидеры «Звуков Му» и «Центра» и так далее. Эта акция усугубила конфликт Рок-лаборатории с журналом «Урлайт», авторы которого все активнее искали себе новых героев. Через некоторое время они найдут их в лице Егора Летова и музыкантов его круга.

В Новосибирске все обстояло одновременно проще и сложнее. Глава местного рок-клуба Валерий Мурзин параллельно этой работе выпускал журнал «Тусовка» – причем был лично знаком с местными сотрудниками КГБ и даже заранее заверял у них некоторые номера своего издания, чтобы потом избежать конфискаций и разгона. Однако, когда дело дошло до фестиваля, проблемы у него возникли по линии партийного начальства: по словам Мурзина, в последний момент обком комсомола решил запретить выступление иногородних хедлайнеров: «Аукцыона» и «Звуков Му». Прореху в расписании нужно было чем-то заполнять.

В этот момент рядом и возникли визитеры из Омска. «Говорят: „А можно у вас на фестивале выступить?“ – вспоминал Мурзин. – Что значит „можно“?! Мне кого-то вставить надо в программу, а я не знаю, кого! „А вы кто?“ – „Мы 'Гражданская оборона' из Омска“. И тут сработала следующая вещь. Поскольку я выпускал „Тусовку“, то, естественно, со всей страны собирал материалы. Кто-то мне написал заметочку, что в Омске есть такая крутая группа, в которой играет брат знаменитого саксофониста Летова, но ее никуда не выпускают, потому что она совершенно скандальная. И что их репрессируют, в дурку чуть ли не сажают и так далее. Я думаю – ну, гады, обком!.. Ну, я вам сейчас устрою!»

Чтобы выступить на официальном фестивале, в 1987 году все еще требовалось пройти официальную процедуру «литовки» – то есть предоставить тексты на утверждение и получить соответствующий штамп. Летов и братья Лищенко понимали, что с реальными текстами их на сцену никто не выпустит, и, по словам Олега Судакова, который приехал на фестиваль вместе с друзьями, «от фонаря придумали какие-то патриотические штуки». Их утвердили, и «Гражданская оборона», которая на самом деле представляла собой группу «Адольф Гитлер», внезапно оказалась одним из хедлайнеров Первого фестиваля Новосибирского рок-клуба.

«Видок, конечно, у них был аховый, – вспоминал Олег Судаков. – У Олега Бэба на голове гребень, выбритые виски, жилетка-безрукавка на голое тело, босой и с гитарой. Женя с хайром до плеч, в джинсах, расшитых цветной надписью „Flower Power“. И Егор с коком-начесом, волосы покрыты лаком „Прелесть“». Они начали с места в карьер – с песни про ефрейтора Шикльгрубера; Летов стоял за барабанной установкой – идея, позаимствованная у Adam & The Ants – и в самых драматических местах вокально поддерживал Эжена. Через пятнадцать минут, откричав большую часть альбома «Адольфа Гитлера», друзья сменились: Лищенко-старший сел за ударные, а Летов взял гитару, восклицательно поприветствовал «рокеров города Энска» и заорал «Тоталитаризм»: «Красный террор! Тотальный террор! Мы все одобряем тотальный террор!»

Как говорил один из очевидцев, у зрителей в зале в этот момент происходила «мгновенная массовая перестройка сознания». В журнале «РИО» это описывали в более сардоническом регистре: «Панк в лице „ГО“ – настоящий испытатель природы, человек, вышедший на улицу с единственной целью – попасть под автобус». В любом случае, такого в Советском Союзе еще не видел и не слышал никто и никогда – и вообще-то не должен был. «Часть времени была просто мертвая тишина – все ждали, что сейчас вот придут люди в погонах, нацепят наручники и просто выведут [музыкантов], потому что об этом же нельзя говорить так открыто, – рассказывал Судаков. – Ну а потом как-то люди развеселились, обалдели, пошел рев, и было очень здорово». В какой-то момент звукорежиссер взял бумагу, написал крупными буквами: «КТО ЛИТОВАЛ?» – и отправил эту записку в жюри, состоявшее из журналистов и партийных деятелей – они тоже вынуждены были слушать песни про Гитлера, рейх и люберов.

Валерий Мурзин любит вспоминать, что в тот момент, когда бумага дошла до Юрия Слуянова – ответственного за литовку человека из райкома – концерт был по-быстрому свернут. Судя по всему, это не так. В записи концерта слышно, как Летов матерится, куролесит и рычит, доигрывая свою вещь «Страна дураков» до конца, и только потом гневно вступает звукорежиссер.

– Дружок, после тебя еще будут выступать группы, ты че там? Тебе что, похуй наш фестиваль, да?

– Сегодня мы закончили, – отвечает Летов. (Примерно с той же интонацией аналогичную реплику произносит герой Дэниела Дэй-Льюиса в финале фильма «Нефть»).

Слуянов настиг их в подвале – в гримерке, куда музыканты ретировались после выступления. Он начал громко обвинять их в фашизме и прочих непотребствах. В момент, когда райкомовец находился на риторическом пике, в комнату проник Судаков – комсомольцу, дежурившему у дверей, он сообщил, что служит директором «Гражданской обороны». «Я как влезу – на дворе перестройка, ребята несут, можно сказать, перестройку в молодежь, а вы? Не понимаете, что ли – это же апрельские тезисы, – рассказывал он. – Слуянов аж взвизгнул. Потом развернулся и ушел. А Летов говорит: „Вот у нас директор, вот он – менеджер“». Так Олег Судаков на всю оставшуюся жизнь получил прозвище Манагер.

После выволочки от парторга музыкантов «Обороны» ждали куда более интересные знакомства. В зале к Летову, Судакову и братьям Лищенко подошел местный поэт и музыкант Дмитрий Кузьмин со своими друзьями. Они сцепились языками, начали общаться и договорились продолжить.

Я полагаю, что этот короткий, почти случайный и совершенно беспардонный концерт – один из ключей к дальнейшей творческой биографии Летова. После нескольких месяцев акустических мытарств он впервые в жизни вышел на большую сцену, подключил к себе электричество – и почувствовал, как оно работает, как он оказывается источником вихря, куда затягивает людей. Впоследствии Летов, объясняя свои идеологические пируэты, будет говорить, что его радикализм конца 1980-х проистекал из представлений о том, как наиболее эффективно сломать существующую эстетическую систему: «Два метода было самых первостатейных. Это голимая антисоветчина – сделать такое, что ну никто не может себе позволить. И это чудовищное нарушение всех законов и жанров матерщиной». И то, и другое он впервые опробовал в полный рост именно со сцены ДК Чкалова.

«Здесь надо сказать про совершенно феноменальную трансформацию, которую я не могу объяснить до сих пор, – говорил Александр Рожков. – Такой очень скромный, даже немного заторможенный парень за два-три года превратился в лидера, в человека, способного на бунт». «Я думаю, что он поначалу хотел играть нечто в жанре авангарда, того же [движения] Rock in Opposition, но в конце 1980-х годов таких заковыристых групп было довольно много, – рассуждает Максим Семеляк. – В какой-то момент Летов понял, что если он начнет играть такую же сложную, замороченную музыку, вряд ли это останется услышанным в той степени, какая ему была нужна. Все-таки Летов был человек про действие, для него очень важна была эффективность. Именно поэтому он выбрал такую достаточно примитивную форму, как панк».