Александр Горбачев – Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021 (страница 38)
Игорь Матвиенко
композитор, продюсер
Шаганов говорит, что у вас этот текст полтора года лежал.
Может быть, не помню уже. Зато помню, как ее сочинил, проиграл и понял, что это хорошая песня. При этом в последний заход я с ней сидел часов шесть. А когда сочиняешь, ты уходишь в какую-то виртуальную реальность, из которой потом очень тяжело выходить. Почему творческие люди пьют часто? Вот именно потому, что ты сочиняешь, сочиняешь, проваливаешься туда – а потом нужно выйти и начать как-то с миром контактировать, что очень непросто и многим не удается. А стакан тут же снимает барьеры. Я помню, что, когда я закончил «Комбата», мне надо было вечером ехать на какую-то тусовку. Тусовка была связана с Джуной Давиташвили,[36] с которой мы потом недолго были женаты. Или нет? Нет, это мы уже с ней развелись. В общем, я помню, что мне было очень тяжело тусоваться.
Кажется, именно на «Комбате» – и на песне «Конь» – образ «Любэ» достаточно сильно изменился. До того это была такая группа люберецкая, пацанская, во многом иронично, а тут стала гораздо более…
Государственная.
Ну да. Это было сознательное программирование?
Нет, никоим образом. Это было чисто внутреннее ощущение. Оно и до сих пор таким остается. Никаких политических заказов мы не получали – ни тогда, ни сейчас. И думаю, если бы они были, ничего как раз не получилось бы – потому что создавать что-то такое по заказу очень неправильно. Такое вот было ощущение времени.
Это ощущение было связано с Чечней? Многие же восприняли «Комбата» именно в этом контексте.
Я об этом не думал. Я думал все-таки больше в сторону той войны, Отечественной. И кстати, премьера песни была как раз на концерте 8 или 9 мая, перед фронтовиками – и я, посмотрев на их реакцию, понял, что мы попали. Ну и плюс «Любэ» же – это с кино очень связанная история, и эта песня у меня ассоциировалась с фильмом «Белое солнце пустыни». То есть в запеве так все неторопливо, шутливая достаточно интонация – и атака в припеве.
Давайте вернемся к началу. «Любэ» же были первым вашим большим продюсерским проектом?
Ну нет. Первой была группа «Класс» – была у них песня «Нетелефонный разговор», если помните. Локально популярная, но достаточно популярная все-таки. Мы, например, с «Ласковым маем» и «Миражом» ездили на гастроли. Причем закрывали концерты – потому что были единственной настоящей группой. Все остальные были двойники – ну это тогда было модное течение.
А когда вообще это слово появилось – «продюсер»?
Ну вот, наверное, когда-то тогда, году в 1987-м. Из кино, видимо, зацепили. И тут же все перепутали. Сейчас-то все уже знают, что на Западе термин «музыкальный продюсер» совсем другое означает. А у нас в основном менеджеров почему-то называют продюсерами.
Почему продюсеры именно тогда появились?
Индустрия изменилась – причем не только у нас, но и у них. В шоу-бизнесе стало много денег, появились звезды. Возникли сильные обслуживающие структуры, стали расти – и люди, которые в них работали, начали придумывать, как интереснее сделать проекты. То есть шли уже не от музыкантов, которых где-то в подвалах искали, – а нанимали продюсеров, которые давали музыкантам задание. А у нас, конечно, никакой индустрии не было. Зато была очень сильная пиратская дистрибьюторская сеть по продаже кассет и бобин – и несколько крупных дилеров. Хотя это даже пиратством неправильно называть. Вот, например, одним из этих дилеров был Андрей Лукинов, сейчас – наш директор. И он нам совершенно официально проплатил студию, когда мы «Любэ» писали. И еще, поскольку мы все ленивые, а он – трудоголик, еще все время звонил и говорил: «Ну что? Ну когда уже на студию?»
А до того как все было устроено?
До того у нас был очень большой институт художественных руководителей. И там была плеяда очень хороших специалистов. [Юрий] Маликов с «Самоцветами», Павел Слободкин, другие. Некоторые из них были скорее менеджерами, некоторые как раз продюсерами. Кто-то хорошо разбирался в музыке, кто-то – в партийно-комсомольской деятельности, то есть по сути в пиаре и менеджменте. Я же первое время после окончания училища работал именно в ансамблях – и у них всегда был художественный руководитель. В принципе, это слово могло бы так и остаться – но просто стало в какой-то момент модно цеплять словечки «оттуда». Супермаркеты появились – ну вот и продюсер как-то залетел.
А вы как для себя поняли, что вам это интересно?
Ну на сцене я уже в этих ансамблях свое отстоял, и меня это не прельщало. А пока я в них работал – я уже начал писать песни для конкретных людей. И после этого у меня в голове начали возникать какие-то музыкальные театрализованные проекты, которые хотелось воплотить.
И в чем был проект «Любэ»?
Крепкие и очень брутальные ребята. С хулиганским таким подтекстом. Плюс использование хоровых мотивов. Я по образованию дирижер-хоровик, и звучание хора мне всегда нравилось. Если, допустим, хор Александрова положить на 120 ударов в минуту, да еще с барабанами и гитарами, – мне всегда казалось, что это может быть интересно. И так и получилось: «Батька Махно», еще какие-то песни – там же как раз хоровые припевы. Кроме того, был Николай Расторгуев, с которым мы уже работали, – и это был брутальный артист, совершенно выпадавший из ряда модных субтильных юношей вроде Шатунова или Жени Белоусова.
То есть это было сделано наперекор тогдашней конъюнктуре?
Да, абсолютно. Это было полное противопоставление.
А какая-то политическая подоплека тут была? Ну, уйти от советского и все такое прочее.
Я никогда от советской музыки не уходил. Этого ретро советского – его в «Любэ» очень много. Это наше с Николаем детство, для нас это близкое и родное. Но при этом по сути своей я абсолютно прозападный человек. Как вот эта западная культура пошла, когда я еще в музучилище учился, так и до сих пор я не слушаю песни на русском языке.
Как вы все-таки реагировали, когда после «Комбата» началась официализация «Любэ»?
Это происходило совершенно естественно, потому что, еще раз скажу, никаких прямых контактов с властью не было. Ну кроме заказных концертов, за которые платили точно так же.
Ну а то, что у Путина в машине диски «Любэ» лежат…
Нет, ну когда Путин приехал на концерт или позвал в Сочи ребят к себе на дачу, это, конечно, было приятно. Лично мне приятно, потому что мне нравится этот политик. Я его абсолютно поддерживаю, я считаю, что здесь наверху должен быть именно такой сильный человек. И раз ему нравится моя музыка – значит, у нас есть некое взаимопонимание. Но мы не знакомы, мы никогда не виделись, и никаких привилегий я не получаю.[37]
1996
Первая девушка-диджей. Первая девушка, читавшая рэп. Первая певица, показавшая в клипе голую грудь. И так далее, и тому подобное. Не совсем понятно, насколько все претензии Лики Стар[38] на первенство обоснованы, но факт: вплоть до конца 1990-х она была одной из самых современных здешних певиц. Она делала электро, хип-хоп и техно, выпускала синглы вместе с номерами глянцевых журналов, выступала в клубах, куда хотели попасть все. Меланхолический хаус «Одинокая луна» ценен и сам по себе – и как еще один эпизод проникновения клубной музыки на эстраду, и как еще одна песня о долгой дороге, которая никуда не ведет. Клип же превращает эту историю в квинтэссенцию тогдашней моды: в черно-белой истории про ревность, похищение и вампиров сыграли ключевые персонажи московской тусовки середины 1990-х: главред журнала «Ом» Игорь Григорьев, актер Гоша Куценко, дизайнер Маша Цигаль, лидер «Коррозии металла» и фарсовый праворадикал Сергей «Паук» Троицкий, режиссер Федор Бондарчук, диджей и промоутер Иван Салмаксов, ну и так далее.
Лика Павлова (Лика Стар)
певица, авторка текста
Мало кто знает, но песня «Одинокая луна» выросла из «Молитвы», синтипоповой песни из репертуара группы Arrival. Я ее исполняла в несвойственной мне манере пения – очень низким голосом, тогда это было модно. Записывали мы ее с Олегом Радским и Димой Постоваловым. Помню, в какой-то момент я сказала: «Дим, а давай оставим мелодию и попробуем что-то новое придумать». И вот еду я как-то на машине – на своем «мерседесе» – кабриолете ярко-красного цвета. И встаю в пробку перед Смоленкой. И что-то такое снизошло на меня. Ко мне если слова и приходят, то очень быстро, за одну секунду. Помню, я схватила ручку, какие-то листки – и начала быстро-быстро писать. В тот период я была безумно влюблена в одного человека. Такая платоническая любовь, которая бывает только у творческих людей: когда до того, кого любишь, дотянуться невозможно. И вот это сочетание – «Ты же знаешь, я одна, / Как одинокая луна» – было брошено куда-то в небо, чтобы кто-то его услышал. «Снова зовет в дорогу ночь, не смыкая глаз, / Я, позабыв тревогу, мчусь, забывая страх». А я очень любила кататься по ночной Москве. То есть – Москва, ночная дорога и чувство, которое не можешь разделить с человеком.
«Одинокая луна» была последней песней в альбоме, очень рейвовом и современном. Мне все в ней не нравилось. Я понимала, что это вообще не моя песня, что это полный бред и вообще попса. Начиналась, как говорится, борьба с самой собой. Когда через два – три дня я услышала сведенную запись, первой моей реакцией было: «Это что? Это я?! Это таким высоким противным голосом я пою?!» Ну тогда, говорю, давайте ее скорее доделаем и никому никогда не покажем.