Александр Гоноровский – Цербер. Найди убийцу, пусть душа твоя успокоится (страница 48)

август 1826

Над Крестовским островом уже неделю стыл туман. Деревья прорастали в него, держали липкими листьями. Дверь в дом бывшего камердинера Александра Павловича была изнутри закрыта на засов. Квартальный надзиратель с трудом выбил её. Окна тоже были закрыты изнутри. Ни звуков, ни сквозняка. Казалось, сама пустота поселилась здесь.

В горнице, на столе, среди ореховых крошек лежали исписанные листы, озаглавленные как «Список личностей, посещавших императора Александра Павловича незадолго до кончины его». Ровный без помарок почерк. Фамилии, имена, время посещения… На побитом орехами столе так не напишешь.

Егорыч исчез.

Николай, которому сообщили о происшедшем, покачал головой, и ему снова захотелось груш.

Донесение об исчезновении Егорыча догнало Бошняка на почтовой станции Вышнего Волочка. До Новоржева было ещё четыреста вёрст.

С самого Петербурга Бошняка не оставляла мысль открытого за ним наблюдения. Блинков по поручению Бенкендорфа, конечно, приглядывал за ним. Но было ещё то, что выбивалось из привычного дорожного ритма. Моложавый барин с орлиным носом, который два раза за три дня проскакал мимо. Карета с тщательно занавешенными окнами. Настороженный взгляд кучера на её козлах. Даже тракт казался слишком пустым.

На безлюдной лесной дороге стояла повозка, запряжённая саврасой кобылой. Капли дождя стучали по потёртому, обтянутому толстой кожей сиденью.

Лавр Петрович сидел под большой елью с надкусанной куриной ногой в лоснящихся от жира пальцах. На промасленной бумаге лежали ещё две жареные курицы, над которыми второй ищейка держал потрёпанный зонт.

С зонта на курицу падали тяжёлые капли.

Лавр Петрович ткнул недоеденным окорочком:

– Ну гляди… Гляди, рожа…

Ещё откусил, подобрел.

– Люблю погони, – с набитым ртом проговорил он. – Особливо загородные.

– Который день в пути, – сказал второй ищейка. – Скоро, не дай бог, в какую-нибудь Польшу пропихнёмся.

– Имение Ушакова близёхонько, – сказал Лавр Петрович.

– Главное, чтоб он нас первым не нашёл, – послышался из кустов голос первого ищейки.

– А если мы его не спымаем, нас обратно в Москву определят? – спросил второй.

Кусты у дороги закачались, натягивая штаны, выбрался первый ищейка.

– Ну и лес, – сказал он. – Ни одного лопуха… Токмо папоротники.

Он, как над умывальником, вытянул руки, подставил ладони под дождь:

– Может, Ушаков в своё имение и не поехал вовсе? А? Лавр Петрович?

– Куда ж ему? – сказал Лавр Петрович. – Когда ехать некуда, завсегда дома оказываешься.

Дождь припустил сильнее. По дороге вдоль леса шла запряжённая в телегу лошадь. Шла сама, словно знала путь. Истопник лишь придерживал вожжи.

В телеге, под сеном, под мешковиной, в потемневшем от воды капитанском мундире лежал Ушаков. Вода стояла в его запавших глазницах.

– И чего человеку надо? – истопник с удовольствием оглядел окружающий мокрый мир. – Вот такой свободы и надо.

Вынув из котомки краюху хлеба, истопник отломил кусок, стал жевать.

– Подъезжаем, Дмитрий Кузьмич. За взгорком, должно быть, и Молохоч, имение твоё, – с набитым ртом проговорил он. – Аккуратно едем. Бумаг и тех никто не спрашивал.

Он приподнял Ушакова, рукавом вытер воду с глаз.

– Ты уж извини, что я в тебя в борделе стрельнул. Ну нельзя было на государя руку поднимать, – вложил в рот Ушакова разжёванный мякиш. – Вижу, что простить не можешь. Ни разу ещё с Царского Села не глянул. А ты погляди. Нет у тебя никого, кроме меня.

Истопник с нажимом погладил Ушакову горло.

– Глотай, глотай…

Ушаков судорожно глотнул.

– Молодца… Вот приедем, соберём по людишкам твоим крепостным деньжат, хлебца… Имение бы продать. Да не успеем.

На лицо Ушакова упал мокрый лист. Деревья недовольно шумели ветром. Дождь превратился в поток. Он стал так плотен, что было чудом дышать в нём.

Дома́ в Молохоче плыли среди бегущих по земле потоков. Над крышами вился жидкий дымок. Среди них белел свежий недостроенный сруб. Два мужика под дождём пилили бревно.

Истопник на ходу взял с повозки кожаный фартук, продел голову и принялся завязывать за спиной лямки.

– Давняя привычка, Дмитрий Кузьмич, – сказал. – Ежели труды или что не так, то в фартуке всё лучше.

Барский дом стоял на краю деревни. Потоки воды бежали с двускатной низкой крыши. У порога лежала в грязи необычайных размеров свинья. Истопник пнул её, забарабанил кулаком в дверь. Из недавно отстроенного, но уже кривого сарая выглянула баба в платке и старой кацавейке. Худая, подвижная, с крепкими руками, она разглядывала истопника, не торопилась подходить.

Дверь открыл мужик с пухлыми серыми щеками – Фетисов. Из-за спины его выглянул семилетний Макарка.

– Чего шумишь? – Фетисов говорил так, словно с трудом понимал собственные слова.

Истопник кивнул на деревню:

– Это Молохоч, дядя?

– Ну. А ты что?.. Кузнец? – оглядев кожаный фартук, спросил Фетисов.

– Может, и так, – легко ответил истопник.

Из-под фартука торчала рукоять пистолета. Фетисов с опаской зыркнул на жену, притянул к себе сына.

– Не боись, – сказал истопник. – Я тебе барина привёз.

– Праздник, – нерешительно ответил Фетисов.

В бане стоял жаркий туман, гудел в печи огонь. Ушаков лежал на скамье. Фетисов охаживал его дубовым веником. Истопник сидел у стены, пил квас, посматривал в мелкое оконце. На дворе Фетисова седлала гнедую кобылу.

– Думаю, какого барина, – говорил Фетисов, с азартом охаживая Ушакова веником. – А это вона наш… – улыбнулся. – Что, Дмитрий Кузьмич, хорошо дома-то?!

Истопник продолжал смотреть в окно.

– Зря стараешься, – сказал. – Не чувствует он.

– Я барина завсегда парил, – сказал Фетисов. – Хотя он мне уже и не барин.

Истопник поглядел на него с удивлением:

– Это как?

– А так, – сказал Фетисов. – Он нам вольную дал… С бумагами. Как положено.

Он наклонился и провёл пальцем перед глазами Ушакова. Тот следил за пальцем.

– И землю, и дом нам свой отписал, – продолжил Фетисов.

Ушаков отвлёкся от пальца, поглядел на Фетисова.

Истопник повернулся к окну. Во дворе Макарка влез на кобылу, ударил голыми пятками в светлые бока. Фетисова концом платка утёрла мокрый лоб. Истопник покачал головой.

– Дмитрий Кузьмич… – с тихой досадой проговорил. – И землю, и дом? С чего вдруг?

– Как бунт в Петербурге пресекли, сказал, что уехать желает… – Фетисов напрягся, вспоминая. – В Америху.

Истопник не торопясь вылил воду из дубовой шайки себе под ноги.

– Где это? – спросил.

– Вот и я не ведаю, – сказал Фетисов и плеснул квасом в огонь. – Люблю, когда квас в огонь… Хлебушком тянет.