Александр Гоноровский – Цербер. Найди убийцу, пусть душа твоя успокоится (страница 47)
С дальнего конца аллеи эхом отдалась команда офицера:
– Правее забирай, Чимохин!
– Да я ж там был!
– Всё, – сказал первый. – Ушёл.
– Однако ловок, – проговорил второй, с удовольствием потирая нос.
– Говорят, кавказец, – сказал первый.
– Их и не такому учат, – сказал второй. – Им всё одно – что государя прищёлкнуть, что гусеницу.
Солдаты умолкли, с сомнением посмотрели в сгущавшийся вокруг них сумрак.
– Айда назад, – тихо сказал первый. – Нету здесь никого.
Солдаты пошли в сторону голосов. Шаги их стихли.
Чьи-то руки подхватили Ушакова, потянули из воды.
– Еле нашёл вас, Дмитрий Кузьмич, – услышал он шёпот. – Ходил-ходил вокруг места вашего, а потом слышу – дышит…
Ушаков узнал голос Захара Смолянинова.
Первый раз Ушаков увидел его на Кавказе во время штурма Хосреха. Узкие улицы села, на которых свинца было больше воздуха. От огня четырнадцати орудий дома лопались, как орехи. Но горцы Сурхай-хана защищали даже лежащие на дороге камни. У Смолянинова была разворочена грудь, частоколом торчали рёбра. Но он был жив. У него дрожали ноги. Ушаков не помнил, как вынес его из села, как в лоб прилетела пуля. Потом у каждого была своя жизнь. В Петербурге они встретились случайно – снежной весной, после декабрьского бунта. Ушаков собирался освободить Пестеля и надёжно укрыть его для новых дел. Но Смолянинов сказал, что Пестель не таков, чтобы прятаться. Ушаков согласился – чести и достоинству скрываться незачем.
Потом случилось то, что случилось. Между ними завязалась странная дружба. Как будто двух искалеченных войной людей сложили в одного.
Третье отделение, несмотря на деньги, которые были вложены в его обустройство, выглядело, как давно обжитое, потерянное во времени чиновничье гнездо. Старые, кочующие из кабинета в кабинет столы, шкафы для бумаг, чернильницы, в которых плавали дохлые жуки-древоточцы… Стены Третьего отделения уже хранили шёпот взаимных наветов и тени согнутых спин.
Бенкендорф не любил свой кабинет. Он отличался от остальных показной роскошью, но для того чтобы попасть в него, надобно было пройти мимо писарских комнат, серых мышиных взглядов и пыльных дверей. Здесь генерал Бенкендорф предпочитал бывать только по самым важным и неотложным делам. Сегодня посреди кабинета стоял Бошняк. Тяжёлая железная люстра нависала над его головой. С портрета в человеческий рост взирал государь Николай Павлович. Теперь с любого портрета государь смотрел на Бошняка с тайным испугом. Бошняк поймал себя на мысли, что начинает уставать от этого усатого лица с выпуклыми холодными глазами. Генерал Бенкендорф, покуривая длинную изогнутую трубку, глядел в окно.
– До чего ж унылая пора – лето в Петербурге, – сказал он. – Вы не находите? Мне даже иногда думается, что летом здесь прекращаются заговоры и преступления.
Бенкендорф выпустил тонкую струйку дыма:
– Рад, Александр Карлыч, что вы сами вызвались осуществить эту неблагодарную с точки зрения обывателя миссию. Да и граф Витт вас настоятельно рекомендовал.
– Я непременно должен арестовать его? – спросил Бошняк.
– Слишком много совпадений, – уклончиво ответил Бенкендорф. – Стихи его посреди бунта. Ушаков, чьё имение находится рядом с Михайловским… А ещё жаркая переписка с известной вам госпожой Собаньской… Да, Александр Карлович, мне и это известно.
Бенкендорф сел за стол, пододвинул к себе папку, достал исписанную гербовую бумагу:
– Если умысел в делах его обнаружите, тотчас в кандалы… Губерния Псковская странными слухами полнится. И ваше появление вызовет любопытство. Но цели поездки не сообщайте. Отбываете послезавтра утром. Сопровождать вас будет фельдъегерь Блинков. Он и документы сохранит надлежащим образом, и дело исполнит. Имя арестанта будущего и устремления наши ему неведомы…
Бенкендорф подвинул к Бошняку исписанный лист.
«Открытое предписание за номером 1273. Предъявитель сего отправлен по Высочайшему повелению государя императора для взятия и доставления по назначению одного чиновника, в Псковской губернии находящегося, о коем имеет объявить при самом его арестовании».
– Фамилию узника впишете в предписание после решения об аресте, – сказал Бенкендоф. – После покушения доверие государя к вам возросло безмерно. Но… Помните, что при излишнем шуме не только ваша репутация пострадать может.
– А что же Ушаков, истопник, дело об отравлении Александра Павловича?
– Всему своё время, Александр Карлович, – ответил Бенкендорф.
Бошняк коротко поклонился, направился к двери.
– Александр Карлович! – Бенкендорф сделал вид, что перекладывает бумаги на столе. – По моим сведениям, госпожа Собаньская так и не пересекла границу Российской империи.
Бенкендорф строго поглядел на Бошняка:
– Полагаю, судьба её предрешена. Циркуляр о её задержании скоро будет разослан.
ноябрь 1825
В Таганроге сыпал мелкий дождь. На набережной среди пустых шатров сидела на скамейке Каролина Собаньская. Она куталась в мокрую шубку. Рядом в чёрной шинели с поднятым воротом сидел граф Витт.
– Странное совпадение, – сказал он, глядя на море. – Я раскрываю величайший заговор в истории российской, прибываю к государю с донесением. Он узнаёт имена заговорщиков – Пестеля и прочих, возмущён и оскорблён до крайности, готовит распоряжения к арестам и вдруг умирает.
– Он умер? Вы уверены? – Каролина не была удивлена услышанным.
– Я только что посетил его тело, – сказал Витт. – А ведь всегда был отменного здоровья.
– Простуда, – сказала Каролина.
– Но тогда откуда все эти обмороки и приступы жажды? – спросил Витт. – Это не простуда. Это отравление.
– Он чувствовал себя скверно ещё до нашего приезда, – заметила Каролина.
– Кто-то донёс заговорщикам о моей предстоящей аудиенции с государем, – проговорил Витт. – О сути доклада изначально знали двое: господин Бошняк и вы…
Каролина поморщилась. Намокшая шубка неприятно давила на плечи.
– Конечно же, это я донесла.
Витт надул щёки, шумно выдохнул.
Дождь пропал. На песок накатила волна.
– После нашей аудиенции ему стало хуже, – сказал Витт. – Вы передали ему травяной отвар со столика.
– Это ваши домыслы, Иван Осипович, – ответила Каролина. – Подумайте о приятном. Проще было бы отравить не государя, а вас.
Витт грустно улыбнулся шутке:
– Вашу тётку Розалию Любомирскую Робеспьер за меньшее на эшафот отправил.
Пришёл ветер. Серый. Промозглый.
Каролина взяла Витта под руку:
– Мне на днях сон был. Будто я – Розалия Любомирская. Стою на эшафоте с оголённой шеей. Холод мерзкий. Кто-то спрашивает о моём последнем желании. Я прошу отвести меня в тепло. А они не отводят. Они все стоят и смотрят. Я не понимаю, чего они ждут. А потом вдруг моя голова отваливается сама собой. Без гильотины. И катится, катится. И всё вокруг вертится.
– Покушение на государя, дворцовые заговоры… – сказал Витт. – Иногда мне кажется, что нас волнуют какие-то совсем глупые материи.
– Глупые?
– Последнее время я часто думаю о другом: любили ли вы меня хоть когда-нибудь?
Витт провёл рукой по мокрой от дождя шее.
– Хм, – сказал. – А восстание теперь очень даже возможно. Всё произойдёт быстро… И головы полетят. И завертится всё. Монархия или республика… Государь или диктатор… Но те, кто против государя помышлял, любой властью непременно наказаны будут.
– Что же делать? – спросила Каролина.
– Ничего, – ответил Витт. – Всё, даст бог, образуется.
Тело покойного императора Александра Павловича лежало на обеденном столе в доме градоначальника Таганрога Папкова[58]. На веках покойного тускло блестели монеты – серебряный рубль и пятирублёвая золотая, на которой орёл, будто в знак скорби, опустил крылья. Одинаковых у Егорыча под рукой не оказалось.
Сухонький строгий лекарь в круглых очках сделал на груди разрез, ловко отделил кожу от рёбер. Удалив грудину, вынул сердце и поместил в серебряную вазу со спиртом. Затем отложил монеты, разрезал кожу на голове, словно чулок, снял кожу, распилил череп медицинской пилой. Вскрыв его, бережно извлёк мозг, разделил и осмотрел обе доли, сделал несколько надрезов на правой.
– Кровоизлияние, – лекарь опустил части во вторую серебряную вазу.
Капитан, стараясь не смотреть на разъятый мозг императора, закрыл вазы крышками и унёс.
Тело было помещено в дубовый ящик, обшитый изнутри свинцом и закрывающийся выдвижной крышкой. Останки вывезли из Таганрога в двух каретах под охраной кавалергардов.