Александр Гоноровский – Цербер. Найди убийцу, пусть душа твоя успокоится (страница 44)
Кирьяк был любимым кучером Витта. Граф подарил ему как-то зрительную трубу. Кучер всегда носил её с собой, хотя и не знал, для чего она нужна.
«Je brûle de vous revoir. Sans vous, il n’y a que le froid, la boue et le néant. Je vous envoie cette lettre par un intermédiaire étrange – Dmitry Kuzmich Ouchakov. Son domaine n'est pas loin du mien, et il a hâte de vous rencontrer. C’est une histoire bien triste pour moi, mais je vous la raconterai plus tard»[51].
– Можно ехать, – сказал Кирьяк.
На крыльцо следом за Каролиной вышел Витт, осторожно прикрыл за собою дверь.
Каролина подумала, что граф рискует ради неё репутацией, отдавая для бегства своих кучера и карету.
– Я устрою здесь всё и последую за вами, – сказал Витт.
– Оставьте, Иван Осипович. Всё между нами кончено.
Каролина поднялась в карету, закрыла за собой хлипкую дверцу, откинулась на спинку, чтобы не видеть его.
Кирьяк плеснул вожжами. Карета вздрогнула и пошла.
«Je ne sais pas où vous êtes maintenant. Je ne sais pas si Dmitry kuzmich livrera cette lettre. Mais enfin venez à Mikhailovsky! Combien de temps pourrais-je vous attendre? Que faire? je vais écrire encore.
Закончив читать, Бошняк положил письмо на ворох разбросанных по столу бумаг. Они были собраны с пола и лежали на столе сырой кучей.
Лавр Петрович с любопытством следил за Бошняком.
– Так, – сказал Бошняк. – Ушаков прибыл в Санкт-Петербург в январе, через месяц после декабрьского мятежа. А это значит, что до мятежа он с Каролиной Адамовной знаком не был. Поскольку письмо он ей не передал, то знакомство это и вовсе не состоялось. Стало быть, Каролина Адамовна правду сказала.
Лавр Петрович принялся раскладывать бумажки, как пасьянс:
– Ложь в том и состоит, Александр Карлович, чтобы вовремя сказать правду.
– Она уехала, – Бошняк принялся раскладывать бумаги со своей стороны.
– А вот об этом вам говорить не следовало, – сказал Лавр Петрович. – Я всё-таки при исполнении. А ну как в погоню сорвусь?
У Лавра Петровича собралось несколько стопок бумаг и протоколов. У Бошняка бумаги лежали веером, как игральные карты на столе.
– Может, в «Палкинъ»? А, Лавр Петрович? – спросил Бошняк.
– А вот не сдержитесь и упо́ите насмерть, – усмехнулся Лавр Петрович.
– Упоил бы. Да повода теперь нет, – ответил Бошняк.
– Не расстраивайтесь вы так, Александр Карлыч.
– Я и не расстраиваюсь. С чего бы мне?
– Пока человек живёт, вокруг него много чудес происходит, – сказал Лавр Петрович.
– Кстати, о чудесах, – Бошняк откинулся на спинку стула. – А что, если унтер-офицер, которого Ушаков из боя вынес, всё-таки жив остался?
– Это который с оторванной башкой? – спросил Лавр Петрович.
– Такого человека, как Дмитрий Кузьмич, нельзя по дружбе терпеть. Только из благодарности. Ранение у него быть должно. – Бошняк принялся рыться в неразобранных бумагах. – Где-то здесь список служивых из Петропавловской был.
Найденный список был мят, будто его совали в сапог для сохранения тепла.
– Писарей из следственной канцелярии всех проверили? – спросил Бошняк.
– Всех.
– Где отпечаток подошвы?
Лавр Петрович вытянул из стопки ещё один мятый лист.
Бошняк аккуратно поднёс лист к глазам, так чтобы свет на него падал из окна косо, под малым углом.
– Дрянь, а не отпечаток, – скомкал и бросил в угол. – Давайте-ка в морг прокатимся.
Морг стоял на окраине, в жидком сосновом бору. Это был наскоро сложенный сруб с одним глядящим на дорогу окошком. Рядом из земли торчали останки брошенных изб. Морг среди них казался единственным местом, где можно было уютно жить.
В низких тёмных сенях обдало холодом – под полом был сооружён ледник.
По-зимнему румяный санитар зажёг лампу. Три голых трупа лежали в ряд на деревянных нарах. Плац-майор Аникеев, его жена, прислуга.
Лавр Петрович по привычке зажимал нос платком, но запаха гниения не было. Наоборот, казалось, что сейчас раздадутся радостные крики и где-то рядом гимназист, моргая свиными глазками, покатит на коньках по замёрзшей Неве.
– Вот-с, ваше превосходительство, – санитар с уважением коснулся синюшной руки разрубленной девушки. – Специально для вас разложили-с.
– Света больше, – сказал Бошняк.
Санитар засуетился, вынул из карманов два сальных огарка. Покойницкая посветлела углами.
У стен, на полках в беспорядке лежали трупы. Двое сидели, вытянув в проход ноги. При свечах казалось, что трупы двигаются, но движения их были робки и еле заметны. Лавру Петровичу почудилось, что и движение Бошняка так же сдержанно и отражает лишь неверное пламя свечи.
Бошняк склонился над девушкой. На разрубленной голове её было теперь два лица. А рана была так легка, будто она всегда жила с двумя лицами.
– И мы воскликнули: блаженство! – к удивлению Лавра Петровича сказал Бошняк.
– Не кажется ли вам, Лавр Петрович, что в строчках об Андре Шенье появилась вдруг ирония, которую автор в них не закладывал? – Бошняк распрямился, помял затёкшую поясницу. – Рубанул с одного раза. Чтоб так рубить, писарской сноровки мало. Этот человек к топору приучен.
Бошняк прошёлся вдоль нар.
– А вас он газом угарным намеревался уморить… Печь очень толково растопил…
– Истопник? – спросил Лавр Петрович.
– Истопники в следственную комиссию заходили, как к себе домой, – продолжал Бошняк, будто давно знал ответ. – Истопников в следственной комиссии двое.
– Обоих берём?
Лавр Петрович и Бошняк пошли к выходу.
– Первый, – сказал Бошняк, – Сиро́та Гавриил Анисимович. Вольную получил в тысяча восемьсот тринадцатом, а вот второй – Смолянинов Захар Сергеевич. Подпрапорщик в отставке. На всех допросах присутствовать мог. На Кавказе служил, но не с Ушаковым, а ранее. И ранения даже лёгкого не имел.
– Ранение, должно, скрыл, – сказал Лавр Петрович. – С ранением его в истопники бы не взяли. А время службы писаря напутать могли-с.
На улице случилось лето. После темноты морга Лавр Петрович прикрыл глаза. От Бошняка осталась только тень, и он ступал за ней так же решительно, как и за человеком.
– Стой, – приказала Каролина.
Кирьяк натянул вожжи.
– Что, барыня?
– За нами никто не едет?
Кирьяк оглянулся.
– Зря беспокоитесь, – сказал. – Пуста дороженька.
Каролина выглянула из окна, посмотрела назад.
Тракт был чист.