Александр Гоноровский – Цербер. Найди убийцу, пусть душа твоя успокоится (страница 43)
– Тыщу рублёв.
– Держи карман, не порви кафтан, – усмехнулся первый.
За стеной пьяный голос фальшиво затянул:
Лавр Петрович с Босяткой остановились на углу. Босятка указал на дальний барак, что стоял у глухого забора. Дверь была открыта. На верёвке, протянутой меж крышами, висел фонарь, огонёк едва теплился за чёрными от копоти стёклами.
– Вон, где дверца, – сказал Босятка. – Там сейчас.
– Ничего не напутал? – поглядел на него Лавр Петрович.
– Вы с опаской к нему… – сказал Босятка. – У него это… Ручища и пистолет заряженный… А целковый когда?
Лавр Петрович покосился недобро:
– Ты, морда, отечество за целковый купить хочешь?!
Босятка поглядел растерянно.
– Как же-с… – пробормотал он. – А обещано было…
– Давай я тебе в уплату… ноздри порву? – предложил Лавр Петрович.
Босятка попятился.
– Ноздри – это много, – сказал. – Это я вам ещё должен останусь.
Босятка уронил костыль и вприпрыжку припустил в сгущающуюся темноту.
Лавр Петрович достал пистолеты, глянул на ищеек:
– Пистолеты у всех готовы? Порох не сырой?
Первый ищейка усмехнулся и вынул свой пистолет из рукавицы. Второй вытянул из-за пазухи старую длинную саблю.
– А пистулина где? – спросил Лавр Петрович.
Второй ищейка хмуро подышал на ржавый клинок.
– Как ты ей махать собрался? – спросил первый ищейка. – В бараке?
– Пуля – она раз, и нет, – сказал второй ищейка. – А сабелькой махай и махай – хоть в бараке, хоть в буераке.
Лавр Петрович покачал головой:
– Пошли.
Грязь чавкала под ногами. За стенами ничего, кроме неба, видно не было.
Дойдя до дверного проёма Лавр Петрович осторожно заглянул в барак. Из темноты в ноздри ударил тяжёлый запах.
– Ну и вонь, – прошептал.
Лавр Петрович толкнул второго ищейку:
– У входа стой. Выскочит на тебя – руби.
– Как? – прошептал второй ищейка, блеснув в темноте глазами.
– Пополам.
Лавр Петрович, кивнул первому:
– Пошли.
Второй ищейка взял саблю в обе руки.
Лавр Петрович и первый ищейка вошли в барак.
Из-за угла высунулась кривая морда Босятки:
– Ну раз так, барин, собирай малину.
Вложив два пальца в рот, Босятка с оттяжкой свистнул. Гул голосов в бараке стих. Второй ищейка с поднятой над головой саблей вертанулся, но никого не увидел. За стеной послышались возня и нарастающий гул, будто просыпался гигантский потревоженный улей. В следующую минуту из проёма, крича, выскочила толстая голая баба с распущенными волосами. Она сшибла второго ищейку с ног, и он откатился в грязь. Сабля со звоном улетела в темноту. Следом за бабой вывалилась толпа мужиков с фонарями, палками и тряпьём. Из бараков попёр народ. Нищие рванули по улице, опрокинули солдат.
– Всем ста-а-ять! – крикнул было прапорщик Вахрамеев, но голос его оборвался и упал вместе с ним ниже земли.
Голые серые зады, спины, руки мелькали во тьме.
Толпа исчезла.
Из барака, пряча пистолеты, вышли Лавр Петрович и первый ищейка. Лавр Петрович нёс несколько конвертов.
Второй ищейка ползал по земле, пытаясь найти саблю.
На земле сидели и лежали солдаты с разбитыми мордами. Слышались стоны. Унтер-офицер зажимал вытекший глаз. Прапорщик Вахрамеев пересчитывал на ладони выбитые зубы:
– Винофат, вафе блавововие, – прошепелявил. – Упуфтили… Уфол…
– Сам ты ушёл, ворона, – Лавр Петрович побрёл по улице, на ходу вскрывая один из конвертов. Следом шёл первый ищейка, за ним второй волочил по земле саблю.
Лавр Петрович остановился. Попытался прочитать найденное им письмо. Ищейки заглянули ему через плечо. На хорошей бумаге ровным летящим почерком было написано: «Ma chère Caroline. Ici, tout n’est que froid et boue. Cette fin d’automne est…»
– Почерк не его, – покачиваясь, нахмурился Лавр Петрович. – Ровный… По-французски писано… Ма схере Каролине. Иси тоут нест куи фроид, ёксель-моксель.
Лавр Петрович поднял глаза на ищеек.
– Был он здесь. Вот она, – положил ладонь на бумагу и произнес чётко, по слогам. – Э-пи-сто-лярия…
Первый ищейка шмыгнул носом.
– Вот ведь люди, – сказал. – Не думая, пишут всякую похабель.
«Ma chère Caroline.
Ici, tout n’est que froid et boue. Cette fin d’automne est ce qu’il y a de plus long, de plus triste. Oh, je pourrais accepter l’exil, fût-ce à Mikhailovsky, si seulement vous étiez à mes côtés»[49].
– А что же платья? – спросила служанка с ворохом платьев в руках.
– Брось, – Каролина спешила через комнаты.
Вслед за ней шёл Витт:
– Не Одесса. Не Польша, – сказал он привычно мягко. – Чем дальше от России, тем лучше.
Он чувствовал себя лишним, но кроме него никто не мог сейчас поддержать её.
– Да… Да… – Каролина остановилась около кресла, махнула рукой, пошла дальше.
Накопилось слишком много всего, что хотелось взять с собой. Но Каролина умела оставлять всё позади.
«Vous me parlez des petites rides autour de vos yeux, mais pour moi, vous êtes toujours aussi jolie qu’à Odessa. Vous rappelez-vous ce jour de navigation sur la mer noire? Ou encore le jour de mon baptême, quand vos doigts imprégnés d’eau bénite ont touché mon front? Ce contact m’a converti au catholicisme»[50].
Скоро последний сундук был уложен и закрыт. Кучер Кирьяк выволок его на крыльцо и уложил в экипаж. Обошёл карету. Упёрся в неё ногой. Потянул за один из ремней, стягивая поклажу.