Александр Гоноровский – Цербер. Найди убийцу, пусть душа твоя успокоится (страница 36)
– Посудите сами, ваше превосходительство. На последние деньги, по словам Натальи Николаевны Зубовой, Ушаков заказывает для себя новый мундир. Врач Пермяков только что сообщил, что Ушаков торопится и, боясь в скором времени умереть, собрался осуществить какое-то единственное важное для него дело. А этот лепесток говорит, что за цель Ушаков для себя выбрал.
– Что же за цель, Александр Карлович?
– Государь, ваше превосходительство.
Бенкендорф сел в кресло, не торопясь положил руки на позолоченные подлокотники.
– Как же вы из лепестка такой вывод сделали? – наконец спросил он.
– Это лепесток розы Альба, – сказал Бошняк. – Жену государя её величество императрицу Александру Фёдоровну в семье при Прусском дворе именуют Белой розой. Это её цветок. Альбу высаживают исключительно в Петергофе и в садах Царского Села.
Бенкендорф в задумчивости постучал пальцами:
– Вот тебе и стишки. Ямбы-блямбы…
Он встал и пошёл из комнаты:
– Буду готов через минуту.
По дальней дорожке Царскосельского парка строем бежал взвод солдат. Через каждые пять метров один из них останавливался и, вытянувшись, замирал.
Государь Николай Павлович и генерал Бенкендорф прогуливались по аллее. Бошняк держался в двух шагах позади.
– Новый мундир, лепесток розы, стихи… – произнёс государь. – Вам не кажется, что всё это… довольно легкомысленно?
Император обернулся к Бошняку:
– Какую же строчку он для меня приготовил?
– …воспрянет наконец. Отечества рыданье… – не сразу ответил Бошняк.
Николай с пониманием кивнул:
– Ваше величество, – Бенкендорф прервал его задумчивость. – Пока вам следует меньше бывать на людях.
– Государю бояться смерти не пристало, Александр Христофорович, – произнёс Николай. – Впрочем… Монархи российские потихоньку отвыкают помирать своей смертью. Печален пример отца моего императора Павла.
– Брат ваш старший Александр Павлович сей участи избежал, – заметил Бенкендорф.
Николай с сомнением покачал головой:
– «Всю жизнь свою провёл в дороге, простыл и умер в Таганроге». Тоже Пушкиным писано. Мало ему ссылки… Но ещё, – государь не торопясь подбирал слова, – мне было доставлено письмо, намекающее на отравление Александра Павловича.
– Письмо, конечно, было без подписи? – спросил Бенкендорф.
Государь кивнул.
– Правда, Яков Васильевич Виллие, личный медик его, предположение об отравлении не подтвердил. Но ответил весьма туманно – про какую-то жидкость в мозгу…
– Отчего же, ваше величество, не сделали подозрения свои достоянием следственной комиссии? – спросил Бенкендорф.
– Не желаю оглашения подобных традиций в нашей семье, – проговорил государь. – Лишь безмерное доверие к вам позволило мне высказаться.
Бенкендорф был в курсе всех перипетий, связанных с убийством отца Николая и Александра – Павла Первого. Участники его не скрывались. Многие продолжали служить при дворе. Они не выступали публично. Но разговоры, намёки, тайные мемуарные записки… Табакерка у виска императора. Шарф на его шее. Бенкендорфа же всегда интересовало не само убийство, а тот последний ужин Павла. За ужином он сидел рядом со своим престолонаследником Александром Павловичем и мило, по словам очевидцев, о чём-то с ним беседовал. Александр Павлович часто смеялся, да и Павел был рад беседе и сыну. Слухи о возможном заточении Александра в Шлиссельбург оставались просто слухами, которые настоятельно распространяли заговорщики, но именно в этот момент за ужином Александр Павлович выбирал: стать ли возможной жертвой или убить отца. А поутру попы во дворе Михайловского замка спешно приводили расставленных в шпалеры солдат к присяге новому императору. Убийство государя всегда требует честного слова солдата.
Бенкендорф, казалось, с неприязнью глянул на Бошняка, ставшего невольным свидетелем разговора:
– Где же письмо, что вы получили? – спросил государя.
– Уничтожил.
– Осмелюсь узнать: осведомлён ли о нём ещё кто-нибудь?
– Жена.
Бенкендорф подстроился под шаг государя. Он всегда делал так, когда ему надо было получить от него утвердительный ответ.
– Считаю своим долгом указать на необходимость расследования упомянутых вами обстоятельств, – сказал Бенкендорф. – Для начала следует поговорить с камердинером вашего брата. Как же его зовут…
Фамилию камердинера никто не вспомнил. Все его издавна звали Егорычем.
Император обернулся к Бошняку:
– Александр Карлыч, зная вашу благонадёжность, смею надеяться, что вы не откажетесь навестить старика. И… Не следует проявлять рвения в этом вопросе. Пусть всё разрешится тайно и само собой.
На дороге в Санкт-Петербург уже стояли посты. Кареты, коляски и даже телеги досматривали. На обочине без всякого толку суетились прапорщики и унтер-офицеры. Чтобы не было промашки, у каждого из них при себе был рисунок, на котором Бошняк изобразил лик Ушакова. Рисунок перерисовывали все кому не лень. Без опознания по рисунку не пропускали. Тех, кто не нравился постовым, включая дам, разворачивали в Петербург.
Никто не знал, кого ловят, но все запасы жареных семечек, которыми торговали на обочине от Петербурга до Царского Села, были распроданы уже к обеду. В общем беспокойстве родилось любопытство, и тракт заполнился повозками и каретами высматривающих тайну петербуржцев. Прошёл слух, что где-то здесь видели покойного императора Александра Павловича, который Христа ради просил подаяния. Петербург в своих фантазиях всегда доходил до предела и не упускал случая презреть границы разумного. Казалось, что по обочинам тракта идёт оживлённая и бестолковая торговля.
К коляске Бошняка метнулся и поднял руку молодой прапорщик.
– Вам велено досматривать тех, кто едет из Петербурга, – сказал Бошняк.
– А вам откуда ведомо? – прапорщик захлопал белёсыми ресницами.
– Я же еду в Петербург, – терпеливо продолжил Бошняк.
– А где Петербург? – упавшим голосом спросил прапорщик.
– Рыбин! – крикнул стоящий на обочине с широкой запылённой грудью капитан. – Ну куда же вы?
Прапорщик понуро заспешил на обочину.
«А ведь прибьют же его, бедолагу. Как пить дать прибьют», – подумал о государе Бошняк и велел трогать.
– Вам бы, Рыбин, в кавалерии служить, – сказал капитан, провожая взглядом отъезжающую повозку. – Там хотя бы лошади думают.
«Уехать, уехать, уехать», – в такт дорожной тряске всплывало одно и то же слово. А и правда – уехать. Бошняк представил себя и Каролину в своём имении. Там, где время, должно быть, вовсе застыло. Любовь к женщине не терпит суеты, в ней необходимы размеренность, рутина, домашние хлопоты, привычные вечерние ритуалы, общие, самые пустяковые дела. Бошняк вдруг понял, что почти не знает книг о любви. Всё, о чём пишется в романах и стихах, – это не любовь, а не имеющая продолжения страсть. Это пожар в лесу, после которого остаются лишь обугленные стволы и до черноты закопчённые лисьи тушки.
Огромный и запущенный дом камердинера стоял на Крестовском острове. Пройдя по тёмной дорожке под густыми ветвями клёнов, Бошняк увидел покосившееся резное крыльцо, молоток на двери. Поднявшись по рассохшимся ступеням, постучал.
Открыл сам хозяин, худощавый человек лет шестидесяти с редкими кудрями на лысеющей голове. Казалось, он сделан из того же дерева, что и дом.
– Ты Егорыч? – спросил Бошняк.
Егорыч посторонился, дал пройти. Настороженные глаза его будто думали вместо хозяина.
– Je me souviens de toi encore enfant. Tu étais dans le corps des pages sous l'empereur Paul[35].
– Отчего же ты меня запомнил? – спросил Бошняк.
Егорыч улыбнулся:
– В то время пажам было предписано косицы свои на проволоку крутить. Так вот, у всей ребятни они как велено закручены были, а ты свои всегда рожками ставил.
Тонкий луч падал из оконца. В углу, под чёрным Спасом, мерцала лампада. На бревенчатой стене колыхалась от сквозняка карта Санкт-Петербурга.
– Пажи императора Павла любили, – не приглашая Бошняка сесть, Егорыч прошёл к столу. – Он вас сладостями, как птичек, с рук кормил. Жаль, что больше никто его не любил.
Егорыч сел за стол на промятую, набитую соломой подушку, что лежала на скамье, скрестил на груди руки.