Александр Гоноровский – Цербер. Найди убийцу, пусть душа твоя успокоится (страница 35)
– Мундир новёхонький, ни разу не надёванный, – ответила та. – Все деньги, что с продажи коников остались, на него и спустил…
В стене свистела сквозняком дыра от пули.
– Стрелок, конечно, так себе, – заглянув в дыру, сказал Лавр Петрович. – С десяти шагов мазанул. Жозефина, может, это твой знакомый с глазом на жопе по окнам палил?
– Почем же я знаю? Я на работе была.
В комнату вошёл первый ищейка. Подойдя к Лавру Петровичу, протянул обгоревшие скрученные бумажки.
– А вот и пыжики… – Лавр Петрович, взял один, развернул. Пыжи были не газетные, а из писчей бумаги, с аккуратными каллиграфическими буковками с обеих сторон.
– …ын Тро… – прочитал Лавр Петрович.
Второй ищейка с пониманием кивнул.
– Ну что ты киваешь?
– Так вы сказали «ынтро» – я и кивнул.
– В лавку ступай, – повысил голос Лавр Петрович. – Купи мне раков!
Первый ищейка пошёл вон из комнаты.
– Да чтоб не таких комаров, как в прошлый раз! – крикнул вдогонку Лавр Петрович.
Лавр Петрович посмотрел пыж на свет:
– …ын Тро… Может быть, «сын Трофимов»? Бумага дорогая. Не просто писарь на ней писал. Среди писарей следственной комиссии поискать надобно…
– Их же там табун, – сказал первый ищейка.
Лавр Петрович отвечать не стал. Ему было приятно, что загадка оказалась не столь для него сложна.
– А вот скажи мне, Жозефина…
– Маня я…
– Скажи, Маня, каков твой постоялец был?
Маня перестала махать ножкой, взгляд её погрустнел:
– Я и не знала, что такие добрые бывают.
август 1826
Бошняк без труда нашёл флигель, где помещался лазарет доктора Пермякова. На лестнице было почти тихо – сумасшедшие уже не спали, но шумел за стенами пока лишь один. Вскинув руку к потолку, он декламировал, вселяя в собратьев своих беспокойство:
Бошняк поднялся и ступил в широкий, залитый утренним светом коридор, пошёл на звон инструментов. Дверь в операционную была приоткрыта. В просторной комнате, невзирая на солнце, горели яркие масляные лампы, сияли стальные зеркальные пластины.
На столе без сознания лежал пациент с распухшей, почерневшей от гангрены ногой. На полу валялась грязная, в пятнах крови штанина.
Доктор с закрытым тканью лицом склонился над пациентом. Рядом стоял санитар с большой деревянной колотушкой.
– Доктор Пермяков? – спросил Бошняк.
– Говорите быстро, – отозвался Пермяков. – Мне некогда.
Бошняк подошёл. Доктор сделал надрез над коленом пациента. Кровь и гной попали Бошняку на сапог.
– Оперировали вы некоего Ушакова? – спросил Бошняк.
– Не помню, – ответил доктор. – Что с ним?
– Пуля во лбу, – сказал Бошняк. – Я у главы лечебницы справился. На такие операции вы один решаетесь.
Пермяков отложил нож, опустил руки в загноившуюся рану.
– Не помер ещё? – спросил.
– Бегает, – сказал Бошняк.
– На перевязку не пришёл. Я думал, помер.
Доктор взял пилу и посмотрел на Бошняка.
– Если после операции выжил, то обездвиживание его в ближайшее время неизбежно. Омертвение мозга прогрессирует. Наукой процессы сии мало изучены. Я ему порекомендовал дела свои в порядок привести. Так он дал понять, что у него всего одно дело осталось. Я ещё подивился, что дело только одно.
– Вы уверены, что дело одно? – спросил Бошняк.
– Любой врач точность любит.
Пермяков приставил пилу к ноге пациента, надавил. Пила легко вошла в ногу. Кровь потекла по столу.
Бошняк пошёл вон из кабинета.
– Окажите любезность, – крикнул ему вслед доктор. – Если отловите, попросите его завещать тело своё нашей лечебнице.
Пациент, не приходя в сознание, завозился, застонал.
– Успокой, – кивнул Пермяков санитару.
Тот ударил больного колотушкой по голове.
Выйдя из флигеля, Бошняк остановился, несколько раз глубоко вдохнул, взял извозчика:
– На Вознесенский. Да гони – не спи!
Чумной с похмелья извозчик испуганно стегнул лошадь. Глядя на залитые солнцем фасады домов, Бошняк почувствовал, что дурнота отступила. Всё-таки изучать «Анатомию человеческого тела в 105 таблицах, изображённых с натуры» Говерта Бидлоо[34] было гораздо проще.
Угрюмый, будто только снятый с виселицы лакей проводил Бошняка в приёмную. Бошняк опустился в кресло, вытянул ноги и принялся рассматривать потолок, на котором раскинулся праздником «Страшный суд». Святой Варфоломей с ножом в одной руке и содранной кожей в другой был обстоятелен и ироничен.
За дверью послышались мягкие шаги. В комнату, запахивая халат, вошёл Бенкендорф. Бошняк всё ещё смотрел на потолок.
– Любезнейший Александр Карлович, – позвал Бенкендорф. – Надеюсь, вас привели безотлагательные дела?
Бошняк поспешно встал:
– Ушакова упустил.
– Вот тебе, бабка, и Юрьев день, – произнёс Бенкендорф. – Инвалида поймать не можем.
– Есть ещё одно, – сказал Бошняк.
Он достал из жилетного кармана бумажку, развернул. В бумажке лежал потрёпанный серый лепесток.
– У него в комнате под кроватью нашёл.
– Что это?
– Лепесток розы, – Бошняк бережно расправил лепесток пальцем. – Завял немного.
Бенкендорф поглядел с недоумением.
– Сейчас лето, – сказал он. – Этих лепестков по всему Петербургу набросано.