Александр Гоноровский – Цербер. Найди убийцу, пусть душа твоя успокоится (страница 22)
– Убийца помещает предателей в стихотворение о свободе, полагая, что большей мести и придумать нельзя, – сказал Бошняк. – Мне же он хотел вырезать глаза. Стало быть: «Богиня чистая, нет, не виновна ты, в порывах буйной слепоты, в презренном бешенстве народа, сокрылась ты от нас…»
«Худые руки, держащие меня за плечи. Старый шрам. Кажется, он остался после перелома. Странно, я забыла, откуда у него шрам. Странно. Странно».
Каролина, поднялась. От долгого сидения у неё затекли ноги, закружилась голова. Она бы упала, если бы острые пальцы Бошняка не схватили её за локоть.
– Что с вами?
– Просто усталость, Саша.
Каролина бережно повела Бошняка к кровати:
– Powoli… Powolutku. Pan zbyt sie spieszy[28].
Бошняк осторожно ступал по холодному полу, оставляя за собой мокрые следы:
– Стихотворение определённо не могло быть издано в таком виде. Цензура. Стало быть, его переписывали. Иначе откуда бы его знать Фаберу?
Каролина надела на него чистую ночную рубашку, уложила на подушку.
– Нужно проследить, кто его переписывал, – сказал Бошняк. – Даст Бог, убийцу найдём раньше, чем…
– Чем он вас?
– Или графа. В нашей с графом дуэли человек вместо пули…
Оказавшись под пушистым лёгким одеялом, Бошняк облегчённо вздохнул. Он устал. Он слишком много говорил и торопился с вопросами.
– Но я числюсь мёртвым, а граф… Пожалуй, следует уравнять шансы и дать в газету объявление, что я жив.
Каролина ладонью стёрла со лба пот.
– Не делайте глупостей, Саша. Оставим судьбе решать.
июль 1826
В просторной приёмной следственной комиссии сидящий за одним из длинных столов Лавр Петрович казался маленькой обожравшейся мышью. С задумчиво-строгой миной он разглядывал лежащий перед ним портрет убийцы, нарисованный Бошняком.
Напротив него сидел Павел Пестель с завязанными платком глазами. На нём был потемневший от тюрьмы мундир, застёгнутый на все пуговицы. Руки в кандалах лежали на коленях.
Рядом с Пестелем, пожёвывая кончик прокуренного уса, ждал распоряжений плац-майор Аникеев.
– Полковник Пестель? – обратился Лавр Петрович к плац-майору.
Тот кивнул.
Пестель улыбнулся, обнажив длинные зубы.
– Позвольте с него платок, – сказал Лавр Петрович.
Аникеев снял с арестованного повязку.
– Отчего улыбнулись, когда я вашу фамилию назвал? – поинтересовался Лавр Петрович.
– Ну согласитесь же, смешно, – ответил Пестель, – не знаю вашего имени отчества…
– Лавр Петрович.
Будто не заметив сказанного, Пестель не торопясь продолжал:
– …тебя который месяц держат в камере. Допрашивают. Но каждый раз, приведя к допросу, спрашивают: «Полковник Пестель?» – Он перестал улыбаться. – А я ведь вашим диктатором мог стать.
Робея перед взглядом усталых глаз, Лавр Петрович придвинул полковнику рисунок Бошняка:
– Известен вам сей человек?
Пестель мельком взглянул на рисунок. Лавр Петрович замер в ожидании ответа, но Пестель молчал.
– Высокий, сильный, с пулевой отметиной… – Лавр Петрович ткнул себя в середину лба. – Здесь.
Пестель молчал.
– Может, нарисовали непохоже-с? – спросил Лавр Петрович. – Художник видел его мельком…
– Но суть уловил… – сказал Пестель. – Это Ушаков. Капитан Ушаков, Дмитрий Кузьмич… Силён и грозен без меры. Как-то при мне он заговорил об отмене крепостного права и по ломберному столику ладонью стукнул. В щепы…
Лавр Петрович вынул табакерку, щёлкнул крышкой, протянул Пестелю. Тот взглянул на коричневый порошок. При всём тюремном воздержании его ещё волновал вопрос, хорош ли табак, что предлагают ему. Лавр Петрович всё держал табакерку перед пленником.
Звякнув цепями, Пестель поднял из-под стола закованные руки, потянулся к табаку, взял на понюшку. Лавр Петрович удовлетворённо кивнул, тоже выудил щепотку, быстро и шумно вдохнул.
– Добрый табак, – сказал. – В «Тен Кате»[29] покупаю, им туда прямо из Голландии доставляют. Эх, кабы у нас в Москве такой магазин был… – Лавр Петрович вмиг перестал улыбаться. – Что же вы следствию не поведали о сём заговорщике?
– Какой из Дмитрия Кузьмича заговорщик, – Пестель сощурил глаз. – Странен. Неловок. Временами беспомощен. Дмитрий Кузьмич инвалид. Как живой остался после ранения такого, никому не ведомо.
– Друзья у него имелись?
Пестель пожал плечами.
– Где сейчас может скрываться означенный субъект?
Пестель покачал головой и заметил со злой иронией:
– Ну если он ещё на свободе, то мятеж в самом разгаре.
Лавр Петрович покивал, махнул Аникееву:
– Уведите.
Плац-майор подхватил Пестеля под руки, мягко заставил встать.
– Действительно, хороший табак, – сказал Пестель.
Плац-майор вывел арестанта из приёмной, дверь захлопнулась, и Лавр Петрович остался один на один с тишиной. Ему не нравились местные интерьеры – в Москве было куда проще, без всей этой ненужной мишуры. Да и само уголовное дело начинало представляться ему излишне помпезным, как и весь обвешанный медью Петербург.
По аллее Екатерининского парка вдоль канала прогуливались генерал Бенкендорф и государь Николай Павлович. День был ясный, свет блуждал в листьях клёнов, играл на гранитном песке дорожек. По обе стороны аллеи стояли каменные скамьи, тянулся уходящий в бесконечность идеально ровный зелёный куб кустарника.
– Сегодня в «Санкт-Петербургских ведомостях» напечатали прелюбопытное объявление, – сказал Бенкендорф. – «Сим сообщаем, что коллежский советник, предводитель дворянства Александр Карлов сын Бошняк оказался в здравии. Весть о смерти его была преждевременной».
Николай, подражая Бенкендорфу, поднял подбородок:
– Что же он – сам такое объявление дал?
– Сам ещё слаб, – сказал Бенкендорф. – Слугу отрядил.
Государь глядел на игру теней под ногами.
– Мне нравится ваша осведомлённость, – наконец проговорил он.
– Поведение господина Бошняка уважение внушает, – сказал Бенкендорф. – И я не удивлён, что мятежники прониклись к нему столь высоким доверием.
Впереди канал соединялся с огромным прудом. Государь привычно расправил плечи.
– Слова… – проговорил он.
Они медленно подходили к воде, в которой отражались деревья и чистое небо. В пруду плавали утки.
– Однажды мы гуляли тут с детьми, – сказал Николай Павлович. – Олли[30] было два года, и она всё не говорила. Приглашали врачей – без толку. Так вот, подходим мы к пруду, и Олли, которая была на руках у Александры Фёдоровны, видит уток, протягивает ручку и отчётливо так говорит: «Утки». Не «папенька», не «маменька», а «утки»… При ней и слова-то такого никто не произносил. Удивительно… Правда?
– А моё первое слово было «хрясь», – сказал Бенкендорф.